Ольга Елисеева – Петр III (страница 60)

Однако государь был слишком ветрен и влюбчив, чтобы долго наделять одну Елизавету Романовну своим вниманием, когда все женщины двора были к его услугам. Он не отказывался от женитьбы, но считал себя вправе повеселиться на стороне. «Император ещё более умножил знаки внимания к девице Воронцовой, — доносил 11 января Бретейль. — Он назначил её старшей фрейлиной, у неё собственные апартаменты во дворце, и она пользуется всевозможными отличиями... Императрица с превеликим трудом переносит таковое отношение к ней императора и надменность девицы Воронцовой».

Последняя уже примеряла корону, как вдруг... «Порыв ревности девицы Воронцовой за ужином у великого канцлера, — сообщал 15 февраля Бретейль, — послужил причиной для ссоры её с государем в присутствии многочисленных особ и самой императрицы. Желчность упрёков сей девицы вкупе с выпитым вином настолько рассердили императора, что он в два часа ночи велел препроводить её в дом отца. Пока исполняли сей приказ, к нему опять возвратилась вся нежность его чувствований, и в пять часов всё было уже снова спокойно. Однако четыре дня назад случилась ещё более жаркая сцена при таких выражениях с обеих сторон, каковые и на наших рынках редко услышишь. Досада императора не проходит, равно как и знаки его внимания к девице Шаликовой, тоже придворной фрейлине. Ей семнадцать лет, она довольно хороша собой, но, к сожалению, горбатенькая»³¹.

Минутную неверность императора ещё можно было перенести. Но каждая новая пассия метила в фаворитки и всячески подчёркивала оказанное ей внимание. Щербатов нарисовал характерную сценку. «Княгиня Елена Степановна Куракина была привождена к нему (Петру III. — О. Е.) на ночь Львом Александровичем Нарышкиным, и... бесстыдство её было таково, что когда по ночевании он её отвозил домой поутру рано и хотел, для сохранения чести её, и более чтобы не учинилось известно сие графине Елизавете Романовне, закрывши гардины ехать, она, напротив того, открывая гардины, хотела всем показать, что она с государем ночь провела»³².

Ни по уму, ни по характеру, ни по железной воле «Романовна» не годилась в русские графини Помпадур. Но какой бы «трактирной служанкой» она ни выглядела в глазах Бретейля, эта простая, грубая женщина любила Петра III, а он всегда возвращался именно к ней. У ссоры, которую нарисовал французский дипломат, было продолжение. Его описала императрица: «На другой день после обеда часу в пятом она (Воронцова. — О. Е.) прислала ко мне письмо... что она имеет величайшую нужду говорить со мной... Я пошла к ней и нашла её в великих слезах; увидя меня, долго говорить не могла; я села возле её постели, зачала спросить, чем больна; она, взяв руки мои, целовала, жала и обмывала слезами. Я спросила, об чем она столь горюет? ...Она посвободнее стала от слёз и начала меня просить, чтоб я пошла бы к императору и просила бы... чтоб он её отпустил к отцу жить, что она более не хочет во дворце оставаться... понеже все бездельники, а одна я, на ком она полагает своё упование»³³.

Екатерина передала просьбу, но приближённые устроили поссорившимся любовникам примирение. Сцены ревности, конечно, не прибавляли спокойствия дворцовой жизни. И не укрепляли положения клана Воронцовых. В любую минуту фаворитка из-за своей вспыльчивости могла потерять благоволение государя. Видимо, родные объяснили девице, что в надежде на будущее полезнее смириться с мимолётными изменами императора. Судя по поведению «Романовны» в летних резиденциях, куда Пётр уезжал в окружении целого букета красавиц, она научилась сдерживаться и даже стала чем-то вроде предводительницы этого «летучего отряда».

«Царство безумия»

Тем временем у родных дела складывались совсем не так хорошо, как мечталось. Да, Пётр давал Воронцовым ответственные поручения. Так, Роман Илларионович возглавил комиссию по составлению нового Уложения, но неизменно встречал здравые возражения императора при попытке внести в проект пункты о монополии дворянства на владение землёй и содержание промышленных предприятий³⁴. Брат фаворитки Александр Романович был назначен полномочным министром в Лондон. По дороге молодой камергер должен был заехать в Пруссию, и царь писал Фридриху II: «Он умён и полон усердия и доброй воли, и я думаю, что он сделает всё, чтобы хорошо исполнить мои приказания»³⁵. Вот ключевые слова. Пётр хотел приказывать, а не советоваться.

Канцлер Михаил Илларионович Воронцов, заболевший накануне кончины Елизаветы, вернулся ко двору 8 января. Когда переход власти в руки Петра совершился без ожидавшихся эксцессов, в его недуге наступил «спасительный перелом»³⁶. Однако тут ему предстояло узнать о курьере, которого император отправил в Берлин ещё 25 декабря, едва Елизавета испустила дух. Старый дипломат был потрясён, он попытался отговорить Петра от немедленного мира с Пруссией, но, видимо, с самого начала не уповал на успех. «Сегодня хозяин — император, — сказал он Бретейлю 11 января, — мне неизвестны его затаённые взгляды и намерения... Поверьте, если я сохраню мой пост, то сделаю всё для блага наших дружеских отношений»³⁷.

Слова, слова... Воронцов как никто другой понимал катастрофичность царского шага для международного авторитета России. Но желание не потерять должность заставило его смириться. Щербатов в насмешку писал, что «тихой обычай» не позволял Михаилу Илларионовичу «оказывать разум»³⁸. Именно эта «тихость» характера и помогла канцлеру остаться на плаву. Однако в связи с пропрусскими шагами императора он попал в очень сложное положение.

20 мая вместо Конференции при высочайшем дворе был создан Совет, первое заседание которого состоялось через четыре дня. Его членами стали оба голштинских принца, дяди императора, Миних, старик Трубецкой (тот самый, кого Дашкова застала затянутым в военную форму), канцлер Воронцов, генерал-фельдцейхмейстер Вильбоа, князь Волконский, Мельгунов и Волков.

Любопытно, что в состав Совета не вошли ни Глебов, ни Иван Шувалов. Последний сосредоточил в своих руках управление Сухопутным, Морским и Артиллерийским шляхетскими корпусами, одновременно оставаясь куратором Московского университета — то есть исполнял роль министра просвещения. Но он претендовал на большее со своим проектом «Фундаментальных законов» и идеей присоединения Восточной Пруссии.

Однако в окружении Петра всё большее место занимали люди пустые и не сведущие в делах. Император тяготился теми, кому был обязан. Новые друзья буквально закружили его в вихре развлечений, оторвав от работы и заслонив собой тех вельмож, кто на первых порах подстраховывал шаги молодого монарха. «Доброму императору не хватало умных и верных советников, — рассуждал Шумахер, — а если и было сколько-нибудь таких, что желали добра ему и стране и имели достаточно мужества, чтобы ясно объявить ему последствия его непродуманных действий, то их советы выслушивались редко и ещё реже им следовали. Его всегда окружали молодые, легкомысленные и неопытные люди, равнодушные к судьбе страны... но их советам, никогда не противоречащим его склонностям, император всегда оказывал предпочтение»³⁹.

Одним из таких приятелей был шталмейстер Нарышкин, чьи слова Екатерина привела как бы в насмешку над мужем: «Это царство безумия, всё наше время уходит на еду, питьё и на то, чтобы творить сумасбродства»⁴⁰.

Уже после переворота Кейт доносил: «К сожалению, отвращение его (Петра. — О. Е.) отдел вследствие дурного влияния недостойных фаворитов привело к всеобщему расстройству. Ошибочно почитая себя любимым всей нацией за совершенные им при восшествии на престол великие благодеяния, впал он в пагубные для него беспечность и нерадение»⁴¹.

Совет или Сенат

За два дня до переворота — 26 июня — государь подписал 14 указов, весьма разных по содержанию. Его «стремительная законодательная деятельность, — отмечает А. С. Мыльников, — ...оборвалась буквально на полуслове — ни о каком её спаде говорить нет оснований»⁴². Действительно, количество появлявшихся ежемесячно указов стабильно. Но не качество. После февральского «залпа» тремя важнейшими актами правительство занималось в основном частными вопросами, откликаясь на повседневные запросы. О направлении дополнительных рабочих в Адмиралтейство, о кладбищах Немецкой слободы в Москве, о запрете строить деревянные дома в центре Петербурга. То есть тем, что во времена министерств назовут «трясянкой» или «вермишелью».

Таких дел много при каждом государе, но они далеко не всегда оформляются указами — их категория ниже. Иногда было бы достаточно распоряжения, записанного в журнал. Зачем же понадобилось повышать делопроизводственный статус подобных решений? Как мы уже говорили, Совет получил право публиковать от имени Петра III указы по второстепенным вопросам. Так и набрались многочисленные «законодательные акты» о праздно шатающихся солдатских жёнках и ремонтных работах по Московскому тракту. Раньше этим занялся бы Сенат. Но с 1 июня ему было запрещено обнародовать указы без утверждения государя. Первый шаг вёл к сосредоточению власти в узком кругу приближённых императора. Второй был наступлением на права высшего государственного учреждения.

В Совете главную роль быстро стал играть Волков — наиболее одарённый и расторопный из чиновников этого органа. По удачному выражению Миниха, Волков «водил рукой и был ушами государя»: «то, с чем соглашался Волков, и составляло образ правления при императоре Петре III»⁴³. Екатерина писала об этом человеке: «Про него тогда думали, что главу имеет необыкновенную, но оказалось после, что хотя был быстр и красноречив, но ветрен до крайности, и понеже писал хорошо, то более писывал, а мало действовал, а любил пить и веселиться»⁴⁴. Но именно такой характер больше всего подходил к нравам императора — золотое перо и удалой собутыльник. Волков сумел потеснить Глебова, слишком плотно связанного с Шуваловыми.