Ольга Елисеева – Петр III (страница 42)
Праздник напоминал волшебную сказку. Его описание поместили в «Санкт-Петербургских ведомостях»41. Екатерина потратила за один день половину своего годового содержания и вызвала волну похвал.
«Его императорское высочество и все были в восхищении от него... Даже самые злые мои враги в течение нескольких дней не переставали восхвалять меня... В этот день у меня нашли качества, которых за мной не знали». Кроме откровенного самолюбования в приведённом отрывке бросается в глаза одна странность. С первых строк мемуаров Екатерина рассказывала, как старалась угождать окружающим, быть кроткой, искать общего расположения. Прошло 12 лет, и этих качеств за ней «не знали». Её считали гордой, неуступчивой, высокомерной, слишком много воображающей о своём уме, неприветливой, даже злой. Эти обвинения кинет в лицо невестке Елизавета Петровна после ареста Бестужева и подтвердит в присутствии тётки муж. Ещё в 1757 году Екатерину видели
Устроив блестящее увеселение и пожав сноп похвал, царевна могла ненадолго вздохнуть спокойнее. Казалось, видимость добрых отношений с мужем достигнута. На время злые языки смолкли.
Между тем Елизавета Петровна не переставала заявлять, будто сама готова пойти во главе войск. Её пыл приходилось унимать австрийскому послу Эстергази, от имени Марии Терезии призывавшему русскую союзницу не рваться в бой раньше времени42.
И тут Фридрих II совершил новую политическую бестактность. Возмущённый Бестужев передал великой княгине, что прусский король пригрозил, будто при нападении русских войск на его армию он обнародует манифест в пользу свергнутого императора Ивана Антоновича. Елизавета тут же отозвалась: «Тогда я прикажу отрубить Ивану голову»43.
Твёрдость тётушки могла только порадовать великокняжескую чету, а вот поведение Фридриха было откровенным предательством. Наследник, рискуя положением, демонстрировал верность своему кумиру: он несколько раз на заседаниях Конференции при высочайшем дворе открыто выступал против войны с Пруссией. В подобных обстоятельствах заявление прусского короля о поддержке Ивана Антоновича могло оттолкнуть от него немногочисленных союзников в России. Но, как это часто случается, последствий не сумел бы предвидеть и самый опытный гадатель на кофейной гуще. Елизавета Петровна призадумалась о судьбе свергнутого ею младенца-императора. На фоне вызывающего поведения великокняжеской четы она могла и изменить решение.
Голландский посланник Йохан дю Сварт доносил из Петербурга 12 октября 1757 года: «В начале прошлой зимы (то есть приблизительно в декабре 1756 года. —
Свергнутый Елизаветой с престола годовалый император к этому времени превратился уже в семнадцатилетнего юношу. Сведения о физическом и умственном развитии узника разнятся. Охранявшие его капитан Власьев и поручик Чекин писали, что он был «косноязычен до такой степени, что даже те, кто непрестанно видел и слышал его, с трудом могли его понять. Для произношения хотя бы отчасти вразумительных слов он был вынужден поддерживать рукою подбородок... Он не имел ни малейшей памяти, никакого ни о чём понятия, ни о радости, ни о горести, ни особенной к чему-либо склонности»45. Временами, по уверениям караульных, арестант бывал буен, кричал на них и пытался драться. Но до этого его доводили сами служивые, от скуки дразнившие узника.
Поставленный начальником над охраной поручик Преображенского полка Михаил Овцын доносил в июне 1759 года: «Истинно возможности нет, и я не могу понять: в истину ль он в уме помешен или притворяется»46. Есть сведения, что Иван тайком научился читать, знал Священное Писание, имел кое-какие книжки духовного содержания. Александр Шувалов распорядился изъять у заключённого «всяких материалов для письма, в том числе извести от стен». Позднее начальник Тайной канцелярии присовокупил к этому требование сажать арестанта на цепь, бить его плетью или палкой, если он «будет чинить какие непорядки» или «говорить непристойности»47.
Елизавета Петровна внимательно следила за положением узника. В преддверии войны он совсем не случайно был переведён из Холмогор в крепость, что означало более суровое заключение и более строгий надзор. Иван жил в узкой тесной камере, по которой беспрестанно ходил. Первые годы он не видел дневного света — вечно закрытые окна и зажжённые свечи привели к тому, что арестант потерял представление о времени.
Охранники вели себя развязно, отнимали у несчастного тёплые вещи. Александр Шувалов лично докладывал императрице состояние дел, и — удивительная ситуация! — у ленивой, медлительной монархини всегда находилось время выслушать «великого инквизитора».
Когда новый император Пётр III посетил арестанта в 1762 году, выяснилось, что тот знает о своём происхождении. «Я здешней империи принц и ваш государь!» — говорил он караульным. Это и раньше доносил Овцын: Иван-де заявлял, будто «он человек великий». На вопрос молодого монарха, что узник стал бы делать, окажись на свободе, тот, согласно немного разнящимся в деталях донесениям иностранных дипломатов, ответил, что «от своих прав не отказался бы» и «надеется снова попасть на трон». Иван жаловался на дурное обращение с ним и его семьёй Елизаветы Петровны и угрожал, как только покинет темницу, отрубить ей голову. Ему не сказали о смерти императрицы. Что касается великокняжеской четы, то их узник желал выгнать из государства или тоже казнить.
Неудивительно, что Пётр III разгневался. А вот какова была реакция Елизаветы, мы не знаем. Ей, виновнице несчастья Ивана Антоновича, видеть его, говорить с ним было особенно тяжко. Впрочем, царица могла и не показываться узнику лично — скрыться за ширмой и подсмотреть.
Что это было? Реакция на пропрусскую позицию племянника? Демонстрация своего нерасположения к официальным наследникам? Но в любом случае даже слух о том, что августейшая тётушка встречалась с узником, мог напугать великокняжескую чету.
Тем временем военные действия развивались как бы сами собой. Мирный фельдмаршал Степан Фёдорович Апраксин, человек Бестужева, предпочитал до бесконечности подготавливать поход, не двигаясь с места. Он так прочно застрял в Ливонии, что столичные остряки уже назначали награду «тому, кто найдёт пропавшую русскую армию»48.
Однако уже летом 1757 года было ясно, что Елизавета всякие попытки оттянуть столкновение с Пруссией воспринимает как измену. В таких условиях канцлер ощутил себя под подозрением и решил поторопить толстяка Апраксина. Получив внушение, Степан Фёдорович был обескуражен и в сердцах бросил: «Это всё канцлеровы финты!»49 Но делать было нечего. 21 июля 80-тысячная армия Апраксина наконец пересекла границы Восточной Пруссии. 16 августа подданные России узнали из манифеста о «несправедливых действиях короля прусского противу союзных с Россией Австрии и Польши». А 19 (30) августа русские войска одержали победу при Гросс-Егерсдорфе юго-восточнее Кёнигсберга над сильно уступавшим в численности противником. 25-тысячный корпус фельдмаршала Левальда потерял 4600 человек убитыми и оставил на поле боя 29 пушек.
Описание баталии у Понятовского очень характерно для восприятия событий в тогдашней дипломатической среде: «Всё сделали в сущности русские солдаты: они твёрдо знали, что должны стрелять, пока хватит зарядов, и не спасаться бегством, и попросту выполняя свой долг, они перебили столько пруссаков, что случай счёл себя обязанным отдать поле боя — им»50. А ведь именно при Гросс-Егерсдорфе впервые ярко взошла звезда будущего фельдмаршала, тогда ещё молодого генерал-майора Петра Александровича Румянцева, который прямо с марша, бросив обоз, с четырьмя полками пересёк лес и ударил на прусскую пехоту. Рубка была страшной. Во многом именно этот наскок с фланга и решил судьбу баталии.
Но и после победы при Гросс-Егерсдорфе союзники продолжали воспринимать русскую армию как весьма слабого участника игры. В сентябре 1758 года руководитель французской внешней политики кардинал Берни писал а Петербург маркизу Лопиталю: «Мы действительно желали, чтобы русские действовали, но мы желали, чтобы они действовали диверсиями, угрожая Пруссии, взимая с неё контрибуции, отвлекая армию прусского короля, но не вступая с ней в сражение, которое может ослабить их и принести ему новые преимущества». Иными словами, армии Елизаветы предлагалась чистая партизанщина. Посланник отвечал в тон: «У русской императрицы нет ни одного генерала, способного командовать армией. Русский солдат храбр и отважен; но без дисциплины, без порядка, без офицеров, без предводителей всё будет идти всегда очень тихо и дурно»51. К этому времени русские уже оккупировали всю Восточную Пруссию, и это вызывало тревогу Версаля. Делиться послевоенными трофеями с храбрыми, но плохо организованными диверсантами министры Людовика XV не хотели. Соблазнительные слова, сказанные Елизавете, чтобы увлечь её в альянс, оставались не более чем фигурой речи. По верному замечанию П. П. Черкасова, французский кабинет постоянно колебался между