Ольга Елисеева – Петр III (страница 25)
Теперь в Тайной канцелярии находилось целое дело, используя которое можно было лишить Петра права наследовать престол и даже заточить. О чём Елизавета позднее не раз намекала племяннику. Признания Батурина не пускали в ход до удобного момента и таким образом держали цесаревича в напряжении. Над его головой подвесили дамоклов меч.
«Несколько лет спустя после моего восшествия на престол это дело попалось мне в руки, — вспоминала Екатерина. — ...Говоря без обиняков, это был заговор по всей форме; Батурин убедил сотню солдат своего полка присягнуть великому князю; он уверял, что получил на охоте согласие этого князя на возведение его на престол. На пытке он сознался в своих сношениях с этим князем через посредство его егерей». После описанного происшествия Елизавета Петровна перестала целовать руку наследника, когда он подходил целовать её длань. «С этого времени я стала замечать, как в уме великого князя росла жажда царствовать, — писала Екатерина. — Ему этого до смерти хотелось»47.
Следствие выявило весьма серьёзные планы. Надлежало «вдруг ночью нагрянуть на дворец и арестовать государыню со всем двором»48. Батурин хотел привлечь к заговору работных людей московских суконных фабрик, которые в тот момент бунтовали. Он сносился с одним из их главарей суконщиком Кенжиным, которому обещал: «Мы заарестуем всех дворян»49. Поручик был убеждён, что сможет подбить на переворот Преображенский батальон и даже лейб-кампанцев, «а они-де к тому склонны и давно желают». Однако на подкуп солдатских голов требовались деньги, которые авантюрист думал получить от Петра. У великого князя их просто не было. Доходы наследника неуклонно сокращались. Ему было назначено 400 тысяч в год, но, по сведениям Мардефельда, реально он получил только 80 тысяч в 1744 году и 8 тысяч в 1746-м50. Посадив племянника на «голодный паёк», Елизавета Петровна, без сомнения, обезопасила себя.
Уместен вопрос: до какой степени история с егерями была провокацией? Недаром приставленных к великому князю охотников допросили «лишь слегка», а потом выдворили за границу. Ведь могли заточить, как Румберга. Создаётся впечатление, что егеря выполнили приказ сверху и позднее «пострадали» только для виду. Вот Батурин — настоящий заговорщик, о его авантюризме знали и, возможно, специально свели с Петром. От удара камня о камень должна была вылететь искра.
Ловкость проведённой игры заставляет подозревать в ней уверенную руку Бестужева. А участие в обеих интригах — любовной в Раеве и политической в лесах — братьев Разумовских позволяет предположить, что канцлер и его покровитель-фаворит действовали заодно. Великокняжескую чету намеревались поймать в две ловчие ямы. Но царевну спасла осторожность, а её мужа трусость. Он не довёл переговоры до конца, раньше времени сорвался с крючка. Однако подозрения Елизаветы только укрепились. «Не удивлюсь я, — рассуждал Финкенштейн о Бестужеве, — если найдёт он способ переменить наследника... частые ссоры между тётушкой и племянником повод к сему могут подать»51.
Одним из таких поводов стала пустячная на первый взгляд ссора Елизаветы и Петра весной 1750 года из-за... бани. Однажды после бала Чоглокова передала великой княгине выговор Елизаветы: «Она гневалась на меня за то, что, будучи замужем четыре года, не имела детей, что вина в этом была исключительно на мне, что, очевидно, у меня в телосложении был скрытый недостаток, о котором никто не знал, и что поэтому она пришлёт мне повивальную бабку, чтобы меня осмотреть». По поводу осмотра слова Екатерины звучали столь смиренно, что только оттеняли унизительность положения: «Так как Её величество была во всём госпожа, а я в её власти, то я ничего не могла противопоставить её воле».
Присутствующий при разговоре великий князь заступился за жену: «Чувствовал ли он, что вина была не моя, или со своей стороны он счёл себя обиженным, но он резко ответил Чоглоковой по поводу детей и осмотра». Марья Симоновна удалилась, пообещав всё передать государыне. Гофмейстерина П. Н. Владиславова, заменившая уволенную Крузе, утешала Екатерину: «Как же можете вы быть виноваты, что у вас нет детей, тогда как вы ещё девица... Её величество должна бы обвинять своего племянника и самое себя, женив его слишком молодым».
Все эти россказни дошли до Елизаветы Петровны далеко не сразу, императрицу не так-то легко было увидеть. Буря заваривалась от Мясоеда до Великого поста. Государыня в то время находилась в затруднительном положении. В начале осени 1749 года, когда великокняжеская чета жила в Раеве, императрица выбрала нового фаворита. Это произошло не вдруг и не неожиданно для внимательного наблюдателя. Дело состояло не только в сердечном охлаждении 39-летней Елизаветы к прекрасному казаку. Партия Алексея Григорьевича, а вернее её главный деятель Бестужев, совершили непростительный промах на международной арене — допустили оскорбление «величества» и унижение своей государыни.
Как мы помним, в 1746 году канцлер сумел направить 30-тысячный русский корпус в Германию на помощь австрийским войскам. Серьёзного участия в военных действиях эти части не принимали, но само присутствие русской армии на Рейне в конце войны ускорило развязку. В октябре 1748 года в Аахене был подписан мирный договор между Францией и Испанией, с одной стороны, и Австрией, Англией и Голландией — с другой. Мария Терезия была признана императрицей Священной Римской империи, а Франция лишилась своих завоеваний в Нидерландах и отчасти в Индии и Северной Америке52. Это привело к формальному расторжению отношений между Петербургом и Парижем и поставило на грань разрыва русско-прусские связи.
Именно такой переориентации политики своего кабинета и добивался Бестужев. Он мог бы торжествовать победу, но... сама Россия не получила от действий на стороне Австрии никакой выгоды. Хуже того, при подписании Аахенского договора участники «забыли» пригласить русских дипломатов на конгресс, и Петербург не фигурировал в качестве гаранта этого важного международного соглашения. Такой полновесной пощёчины от «союзников», сразу указавших «варварам» их место, Елизавета Петровна не ожидала.
Строго говоря, Россия не могла претендовать на равноправие с другими партнёрами, так как в 1747 году подписала субсидную конвенцию с Англией, согласно которой Лондон платил, а Петербург давал войска. Предоставляя армию «внаём», за деньги, Елизавета Петровна теряла возможность фигурировать на мирных переговорах в Аахене53. Этой тонкости Бестужев не объяснил своей монархине, а во время дела Лестока умело свалил на лейб-медика вину за то, что другие державы не позвали Россию на конгресс.
Однако и собственный просчёт канцлера был налицо. Трудно объяснить, как Бестужеву после подобного позора вообще удалось сохранить пост. Зная о случившемся, Фридрих II только потирал руки и считал своего главного врага «мёртвым волком». Он ошибся. Но гнев государыни действительно был велик. А её стыд — ещё больше: некоторые исследователи считают, что именно под влиянием аахенского оскорбления Елизавета решила надолго отбыть в Москву — внутреннюю столицу империи, подальше от границ и европейских дел. Она перестала прислушиваться к советам Бестужева, продвигать по службе угодных ему лиц, подписывать подготовленные им бумаги, демонстративно предпочитала мнение старых друзей — Шуваловых54.
Крайне щепетильную в вопросах власти Елизавету беспокоило и то, что партия Разумовского набрала слишком большую силу. Могуществу этой политической группировки надо было дать противовес в лице влиятельного придворного клана. Шуваловы подходили как нельзя лучше. Восемнадцатилетний кузен давних сподвижников императрицы Петра и Александра Ивановичей Шуваловых, паж Иван Иванович Шувалов, 5 сентября был объявлен камер-юнкером. «Благодаря этому его случай перестал быть тайной», — писала Екатерина.
Полгода вокруг юного фаворита велись интриги, а на Масленицу Елизавета продемонстрировала, что колеблется и может сменить случайного вельможу. Ей приглянулся красивый кадет Шляхетского корпуса Никита Афанасьевич Бекетов. Тот факт, что вскоре он был назначен адъютантом с чином полковника к графу Разумовскому, ясно указывал круг, к которому претендент принадлежал. Поняв, что прошлого не вернуть, Алексей Григорьевич сделал ставку на молодого представителя партии. К Бекетову был приставлен Иван Елагин, ученик А. П. Сумарокова, в будущем статс-секретарь Екатерины II, а тогда бойкий чиновник под рукой у Бестужева.
Борьба разворачивалась нешуточная, хотя внешне всё выглядело крайне игриво. Во дворце на Масленой неделе построили театр, где кадеты представляли исторические трагедии Сумарокова. Среди юных дарований был и Бекетов, отличавшийся «красивой наружностью: его голубые глаза навыкате бросали взгляды, способные вскружить голову немалого числа придворных дам». Елизавета лично занялась костюмами труппы, «мы увидели, как на красивом Труворе появлялись один за другим все любимые цвета и все наряды, которые ей нравились». Придворные просмотрели за неделю девять трагедий, актёры жили прямо во дворце.
На Пасху пришёлся пик разногласий в окружении императрицы, что её крайне нервировало. Она чаще обычного переходила в храме с места на место, а потом вовсе покинула большую придворную церковь и отправилась в свою малую комнатную. «Там она показалась до такой степени раздражённой, что заставила дрожать от страха всех присутствующих, — писала Екатерина. — ...Императрица выбранила всех своих горничных, число которых доходило до сорока; певчие и даже священник — все получили нагоняй... Это гневное настроение вызвано было затруднительным положением, в котором находилась Её величество между троими или четверыми своими фаворитами, а именно — графом Разумовским, Шуваловым, одним певчим по фамилии Каченовским и Бекетовым... Не всякому дано умение щадить и примирять самолюбие четверых фаворитов одновременно».