Ольга Елисеева – Петр III (страница 13)
Праздники продолжались десять дней, но коль скоро они не принесли радости, молодые чувствовали себя как на иголках. А сразу за торжествами для новобрачной настало время расстаться с матерью. Иоганна Елизавета оставляла дочери все свои прежние политические связи и обязательства. До сих пор она аккумулировала их вокруг собственной персоны, принимая на себя недовольство императрицы. Дочь могла держаться в стороне. Теперь положение менялось. Екатерина не имела больше возможности прятаться за спиной матери; она, как умела, должна была заменить её в группе противников Бестужева. А это неизбежно вызывало на голову великой княгини гнев императрицы. Из «интересного ребёнка» царевна превращалась в политическую фигуру, и очень скоро ощутила на себе перемену отношения чуткой и подозрительной Елизаветы Петровны.
Внешним знаком для отъезда принцессы Иоганны стала присылка ей 60 тысяч рублей на оплату долгов. Назойливой гостье указывали на дверь. «Мать уехала, задаренная, как и вся её свита, — вспоминала Екатерина. — Мы с великим князем проводили её до Красного Села, я много плакала».
По возвращении в город декорации сменились столь стремительно, что у великокняжеской четы захватило дыхание. Екатерина не нашла в своих комнатах особенно полюбившейся ей горничной Марии Петровны Жуковой. «Шептались, что она сослана ...подозревали, что это потому что я к ней была привязана и её отличала... Я открылась великому князю, он тоже пожалел об этой девушке, которая была весела и умнее других».
Великокняжеская чета выступала единым фронтом. Оба были заинтересованы в преданной горничной. Елизавета Петровна сама посчитала нужным поставить точки над «i». На следующий день Пётр и Екатерина переехали из Летнего дворца в Зимний, где встретились с тётушкой. Буквально с порога парадной опочивальни «она стала поносить Жукову, говоря, что у неё было две любовные истории». Екатерина не поверила. «Опыт меня научил, — с горечью писала она, — что единственным преступлением этой девушки было моё расположение к ней... Все, кого только могли заподозрить в том же, подвергались ссылке или отставке в течение восемнадцати лет, а число их было немалое»48.
Екатерина охотно одаривала Жукову, рассчитывая на её услуги. После ареста горничной у царевны потребовали список вещей, которые она отдала любимице. Реестр впечатлял. 33 предмета дамского гардероба: юбки, корсеты, бельё, шлафроки, кофты. А кроме них два позолоченных образа с драгоценными камнями, два золотых перстня и одно золотое кольцо49. Жукову взяли под стражу, да не одну, а с матерью и сестрой. Позднее их выслали в Москву, а брата спешно перевели из гвардии в один из армейских пехотных полков. Опале подверглось всё семейство. Так выкорчёвывали сразу кружок людей, к которым великокняжеская чета в случае надобности могла обратиться.
Ласковое отношение императрицы к самим племянникам не меняло сути происходящего: каждый их шаг должен был контролироваться. То, что не все действия государыни диктуются сердцем, Екатерина поняла зимой 1746 года, когда в столицу пришло известие о смерти свергнутой правительницы Анны Леопольдовны, «скончавшейся в Холмогорах от горячки, вслед за последними родами». «Императрица очень плакала, узнав эту новость, — вспоминала Екатерина. — Она приказала, чтобы тело было перевезено в Петербург для торжественных похорон. Приблизительно на второй неделе Великого поста тело прибыло и было поставлено в Александро-Невской лавре. Императрица поехала туда и взяла меня с собой в карету; она много плакала во время всей церемонии»50.
О чём плакала Елизавета? По некоторым свидетельствам, она любила и свою племянницу правительницу Анну Леопольдовну, и её годовалого сына Ивана Антоновича, которого свергла с престола. Но родственная любовь одно, а логика развития политических событий — другое. Претендуя на корону, кузины стали противницами. Дочь Петра победила.
Этот пример должен был на многое открыть Екатерине глаза: в царской семье невозможны ни бескорыстная любовь, ни безграничное доверие. Наличие наследника — тем более женатого, а стало быть, совершеннолетнего в полном смысле слова — с одной стороны, стабилизировало власть императрицы, с другой — служило источником постоянной угрозы. Отсюда то всплески доброго, человеческого чувства Елизаветы, то резкие, порой грубые действия, державшие великокняжескую чету в постоянном напряжении.
В течение нескольких недель от Петра и Екатерины удалили практически всех, кто перед тем близко общался с ними. И назначили других лиц. Завоёвывать расположение, искать друзей, покупать преданность надо было заново.
Глава третья
В ТЕСНОТЕ И В ОБИДЕ
Оказавшись в изоляции, великокняжеская чета неизбежно должна была сблизиться. Ведь суровая слежка и общие политические интересы превращали их в союзников или, по крайней мере, в товарищей по несчастью. Но сближения не произошло. Горькая народная мудрость стерпится — слюбится не подтвердилась в случае Петра и Екатерины. Чем больше молодых заставляли терпеть, тем меньше они любили. Совместная жизнь и постоянное пребывание рядом — в одной комнате, за одним столом, на одной кровати — только ещё больше оттолкнули их друг от друга. И в конечном счёте сделали врагами.
Правда, это случилось далеко не сразу. Обоим пришлось пройти длинную дорогу до финального столкновения. Екатерина годами бережно сохраняла доверие Петра, хотя при его нервном, непостоянном характере и трудностях интимной жизни это было нелегко. А Пётр, в свою очередь, не питая к супруге нежных чувств, тем не менее нуждался в откровенности с ней.
В 1745 году Петру Фёдоровичу предстояло принять своё первое самостоятельное решение. Касалось оно будущего Голштинии и остро волновало юного герцога, который с нетерпени
Последний изрядно попортил кровь Елизавете Петровне, сразу же открыв дружеские объятия Франции. А его быстро сладившаяся женитьба на сестре прусского короля Ульрике — той самой, которая была, по мнению Фридриха II, слишком хороша для русского великого князя, — ещё больше задела императрицу. Теперь шведский монарх, обязанный короной России, находился в положении сателлита Парижа и Берлина, а не Петербурга, как надеялись русские дипломаты при подписании мира в Або.
Исправить эту ошибку было уже нельзя. Оставалось только устраивать северному соседу пакости, всячески унижая его самолюбие на международной арене. Ставший с 1744 года канцлером Бестужев-Рюмин считался признанным мастером подобных дел. Он приготовил голштинской партии реванш в вопросе о штатгальтере — должностном лице, которое правило герцогством от имени Петра Фёдоровича.
Сам Адольф Фридрих уже не мог сидеть на двух стульях, вернее, на двух тронах — в Стокгольме и в Киле. Так же как и его племянник не имел возможности одновременно находиться в Петербурге в качестве наследника и непосредственно заниматься делами немецких владений. Регент надеялся провести на пост наместника своего ставленника и многолетнего союзника — обер-гофмаршала Брюмера. Тем более что последний сделался фактическим главой голштинской партии в Петербурге — ведь по малолетству Пётр Фёдорович не мог пока сплотить вокруг себя сторонников.
До высылки Шетарди Брюмер действовал заодно с французским послом. Он поддерживал оживлённую, в том числе и шифрованную переписку со Стокгольмом и активно интриговал в пользу своего патрона. Профессор Штелин вспоминал, что в те дни, когда к обер-гофмаршалу приходили письма из Швеции, тот запирался у себя, забывая даже вывезти великого князя на прогулку. Дело о штатгальтере казалось Адольфу Фридриху решённым — кого порекомендует он, регент, тот и займёт пост. И тут Бестужев подготовил своим противникам каскад неприятных сюрпризов.
Сначала, ещё до свадьбы великого князя, в столицу России прибыл другой дядя царевича — Фридрих Август, младший брат регента. Именно ему по завещанию герцога Карла Фридриха, отца Петра, должна была достаться опека над мальчиком. Но в многочисленной семье решили, что правильнее будет передать бразды правления старшему, более опытному и надёжному из дядьёв1. Не важно, что Август и Карл дружили. Главное, младший брат — гуляка и выпивоха — какой из него регент?
Поскольку оба — и Адольф Фридрих, и Фридрих Август — приходились не только дядями Петру, но и родными братьями Иоганне Елизавете, то в Петербурге продолжился тот же фамильный скандал, который начался ещё дома, на благословенных немецких землях. Принцесса Цербстская сразу почувствовала угрозу. Она была частью голштинской партии, блокировалась с Брюмером и отстаивала интересы уехавшего в Швецию родственника — их связывала общая политическая игра, нити которой тянулись из Парижа и Берлина.
Бестужев попытался прервать эти контакты. Он пригласил служившего в голландской армии полковником принца Августа в Россию. Предварительно тот написал сестре, предупреждая её о приезде и вовсе не ожидая получить резкую отповедь. Но Иоганна Елизавета всегда рубила сплеча. «Мать знала, что эта поездка имела единственную для него цель получить при совершеннолетии великого князя управление Голштинией, иначе говоря, желание отнять опеку у старшего брата», — писала Екатерина. Принцесса ответила, что самое лучшее для Августа — «не поддаваться интригам», а «возвращаться служить в Голландию» и «дать себя убить с честью в бою». Канцлер, как водится, перехватил письмо и вручил его императрице. Та уже и так негодовала на шведского кронпринца. Иоганну Елизавету обвинили «в недостатке нежности к младшему брату» за то, что она употребила столь жестокое выражение. Между тем сама принцесса считала его «твёрдым и звонким» и хвасталась им в кругу друзей.