Ольга Елисеева – Переворот (страница 20)

— Григорий Григорьевич, — обратилась она к фавориту, — возьмите надёжный эскорт, поезжайте с генералом Измайловым и привезите сюда государя. Если надо, гарантируйте ему любые преимущества. Обещайте, что мы исполним всё, что он пожелает, только доставьте его в целости и сохранности.

Орлов повиновался. Забрав тяжёлую золочёную карету покойной Елисавет Петровны, Гришан отправился к Ораниенбауму. Петра вынесли из охотничьего домика на руках. Государь страдал всю прошедшую ночь и нынешнее утро. Цвет его лица был иззелено-жёлтым, губы сухими и обветренными. Елизавета Воронцова порывалась поехать с ним. Она шла подле возлюбленного, держа его за руку, и беззвучно шептала слова утешения.

На минуту Орлову пришло в голову, что грех разлучать этих людей, и без того несчастных. Но представив огорчение Като, когда она увидит соперницу, привезённую вместе с императором, раздумал проявлять милосердие.

Петра уложили в экипаж, всадники с обнажёнными саблями поскакали по бокам от кареты. Чуть только она скрылась за поворотом, фаворитку и царского адъютанта Гудовича взяли под стражу.

— Вас препроводят в Петербург, в дом вашего дяди, — сказал Гришан Воронцовой, — и оставят там под караулом. Советую сидеть тихо и не напоминать государыне о своём существовании докучными просьбами. Вас, конечно, не забудут — для этого вы причинили Её Величеству слишком много неприятностей — но, может быть, простят. Императрица добросердечна.

Казалось, Елизавета не слышит его. Она продолжала крестить дорогу, на которой уже осела пыль.

С Гудовичем разговор был короче. Караульные просто отобрали у него оружие, связали руки за спиной и дали для порядка в ухо.

Орлов покинул охотничий домик последним и вскоре догнал эскорт. Император был в карете один. Вокруг скакали свои же преданные товарищи-гвардейцы. В последние два года Гришан так часто передавал им «материнские благословения» от Като, что был уверен: эти не выдадут. Орлова охватило муторное чувство. «Чего мы с ним церемонимся? Куда везём? Зачем? Всё равно никто не знает, куда его девать?»

По сторонам от кареты мелькали чахлые берёзки. Справа было болотце. Слева — глухой лес. «Навязать камень на шею да и спихнуть в овраг...» Гришан с трудом подавил властное желание решить дело сейчас же. Коротко и страшно. Так, чтоб потом нельзя было пойти на попятные. Разом обрезать все концы и — в воду. Чёрную. Болотную. Без дна.

Орлов провёл тыльной стороной ладони по лбу и отогнал от себя тяжкие мысли. Хоть и плохой человек, но всё ж человек — не собака. И у него, Гришана, душа всего одна. Удавил бы ирода собственными руками, да не поднимаются. И что Като собирается с ним делать?

Это был вопрос вопросов. Екатерина расхаживала по скрипучим половицам дубового кабинета Петра. Комната, похожая на корабельный кубрик, действовала на неё успокаивающе. Здесь всё было соразмерно, всё к месту. И медная сфера глобуса, тускло поблескивавшая жёлтыми боками, и картина Ван Эйка с видом Амстердама. Тут хорошо думалось, сюда Като сбежала от назойливой толпы придворных и запёрлась на ключ.

В окно Её Величество видела, как подкатила карета, как из неё вывели пошатывающегося Петра. Как тот поднял голову и скользнул взглядом по окнам второго этажа, из которых на него пялились сотни любопытных испуганных глаз.

Като отпрянула вглубь комнаты. Ей не хотелось встречаться с мужем. Как она выйдет к нему? Что скажет?

«Откуда эта робость? — одёрнула себя императрица. — Он во всём виноват!» Но почему-то сейчас виноватой чувствовала себя именно она. Подняла мятеж против законного государя, захватила его в плен, вымогает отречение...

Екатерина подошла к столу. На нём лежал черновик манифеста об отречении. В который раз пробегая его глазами, она находила всё новые и новые уязвимые места. Чего стоило, например, заявление о том, что Пётр отказывается от короны в пользу наследника Павла. Текст составил тайный советник Теплов, приближённый гетмана, его заместитель по Академии наук. Скользкий человек, ученик Феофана Прокоповича, вполне усвоивший иезуитские взгляды своего патрона. Ему Като не доверяла.

Именно Теплов в ночь на 28 июня спешно отпечатал в академической типографии манифест о восшествии на престол новой императрицы. Но опять же и там о её самодержавной власти не было сказано ни слова. Мол, «принимая бразды правления, выпавшие из рук... обязуюсь до совершеннолетия цесаревича Павла Петровича исполнять обязанности и хранить для него в нерушимости корону российскую...».

Все они хотели видеть её только регентшей. Между тем Павел ещё не провозглашён ни цесаревичем, ни наследником. Пётр не желал его признавать, и вот результат: ныне мальчик — никто — просто сын свергнутого монарха. До тех пор пока другой монарх не назовёт его своим преемником, Павел с точки зрения законодательства Петра Великого не имеет никаких прав.

Очень удобная лазейка для того, кто хочет протащить на престол своего кандидата. Благо их в России — пальцев на руках не хватит считать. Одно Брауншвейгское семейство чего стоит. А говорят ещё о каких-то детях Елисавет...

Като покусала гусиное перо, размашисто вычеркнула из манифеста фразу об отречении в пользу сына. Теперь получалось, что Пётр отрекается просто так — в пространство. Поправила ещё несколько мелочей, ставивших её в двусмысленное положение. Зачем вообще упоминать об Иване Антоновиче и обосновывать беспочвенность его притязаний? Только лишний раз напоминать Европе о существовании этого несчастного. Ещё менее к месту обязательство сделать гарантами отречения союзные России державы. К чему? Это наше внутреннее дело. И надзирать за нами мы никому не позволим.

Екатерина ещё раз прошлась по кабинету и опустилась в кресло. Всякий раз, когда она мысленно касалась судьбы бывшего императора, её охватывала робость. Като запрещала себе думать об этом, оттягивала решение сколько могла. Отпустить за границу? Небезопасно. Рано или поздно это выльется если не в интервенцию, то в дипломатический шантаж со стороны сильных европейских держав. Заточить в крепость — подать повод для бесчисленных придворных интриг и заговоров.

Но что же делать? Многие из её недальновидных сторонников преданно заглядывают в глаза, желая угадать в них безмолвный приказ. Тот же Алексис, тот же Пассек и даже добрая душа Гри-Гри нет-нет да и взглянет на неё искоса, мол, что же ты? Пора решать. Они вряд ли понимают, что такой шаг погубит всё дело. Сегодня она — спасительница Отечества, матушка. А завтра? Народ не потерпит государыню-мужеубийцу. Под тяжестью позора ей придётся отступить — передать трон сыну. Такой исход выгоден только Панину, желающему видеть на троне своего ученика. А этот ученик ещё и читать-то толком не выучился!

Екатерина поймала себя на том, что думает о сыне как о сопернике, перенося на него раздражение против интриганов-воспитателей. «Боже, надо отнять у них мальчика, держать его при себе, воспитывать самой...» Но на неё навалилось столько дел, столько мыслей. Она просто изнывала под их тяжестью.

Изрядно почеркав черновик, Екатерина велела его переписать и отдала Теплову.

— Вот мои мысли, Григорий Николаевич. Извольте испросить у императора подпись на этом варианте. Никакой другой я не приму.

Приближённый гетмана пробежал глазами бумагу.

— Ваше Величество, тут нет...

— Такова была моя воля, — резко оборвала его императрица, — и если я найду в опробованном государем документе какие-то добавления и исправления по сравнению с этим, мы будем переписывать отречение снова и снова.

На лице Теплова застыло удивление. Он не ожидал от молодой императрицы такого упрямства.

— Кстати, Григорий Николаевич, — сладким голосом добавила Екатерина, — мне показалось, что отпечатанные вами манифесты о моём восшествии как будто припоздали?

Смущённый чиновник пустился в объяснения, что-де наборщики не успели к сроку, слишком хоронились и боялись громко стучать свинцовым шрифтом о доски... Но императрица не стала слушать дальше, милостиво махнула рукой и отпустила из кабинета.

Большое дело показать подчинённым, что ты помнишь не только их заслуги, но и промахи, однако закрываешь глаза до тех пор, пока тебе верно служат.

Като не собиралась встречаться с супругом и присутствовать при отречении. Доверенных лиц будет достаточно. А ей нужен только документ. Страшная трусиха — она боялась сцен, упрёков, слёз... Вид его унижения не доставил бы ей удовольствия. Только уронил бы в собственных глазах.

Как потом рассказывал гетман Разумовский — он-то не отказал себе в удовольствии поглумиться над поверженным врагом — император был тих и безволен, как ребёнок. Подписал сразу, не читая, и лишь просил разрешения нацарапать ей записку.

Этот клочок мятой бумаги Кирилл Григорьевич принёс Екатерине в рукаве. Косая дрожащая строчка бежала по странице, как заяц на травле, и в углу за недостатком места делала петлю. Пётр именовал себя нижайшим слугой Её Величества и умолял позволить ему взять с собой — куда бы его ни повезли — Елизавету Воронцову, лакея Маслова, доктора Крузе, любимую скрипку да собаку мопсинку.

А она-то ещё боялась, что муж будет выставлять несусветные требования!

Като взяла перо и вычеркнула упоминание о фаворитке.

— Это лишнее, — пояснила она. — Остальное он получит тотчас.