Ольга Елисеева – Переворот (страница 10)

— Всё ясно, господа, — примирительным тоном сказал Позье, который, к счастью, изрядно владел русским. — Вы не поняли друг друга. Эти достойные джентльмены выражают счастье по поводу восшествия на престол Её Величества Екатерины Алексеевны. Однако недостаток знания языка не позволяет им сделать это в должной манере. Извините их от чистого сердца.

— То-то же, — бросил семёновец, втряхнув палаш в ножны. — А вы, барин, сами кто будете? Нынче иноземцам не след по улицам ездить. Нынче с вашим братом разговор короткий. Уж больно государь наш бывший взбаламутил народ против немчуры.

На мгновение Позье сделалось не по себе под взглядом водянисто-голубых, младенчески пустых глаз солдата. Он знал, что стоит только показать слабину — и всё. И он, и англичане погибли. Семёновцы мигом перейдут от недоверчивого дружелюбия к самой остервенелой ненависти.

— Я, господа, придворный бриллиантщик, Ефрем Иванович Позьев, швейцарец, — отрекомендовался он твёрдым голосом. Спешу по повелению Её Величества во дворец. Однако вижу, что на улицах ныне неспокойно. Не согласитесь ли вы, друзья мои, за хорошее вознаграждение сопроводить меня в старый Зимний что за Зелёным мостом? Если доберёмся целы, каждый из вас получит от меня по рублю. А я замолвлю за вас словечко перед государыней. Как ей не жаловать таких бравых молодцов?

Идея заработать, а заодно и выслужиться пришлась солдатам по вкусу. Конечно, они в одну минуту могли бы опрокинуть карету и взять себе всё, что у этого Ефремки есть в карманах. Но тогда не стоило рассчитывать на милость, ведь императорский ювелир — по всему видать, птица важная.

— А зачем бы это Её Величеству сегодня понадобился бриллиантщик? — раздумчиво спросил заводила. — Чай, не на бал, на царство собралась.

— Как зачем? — в притворном ужасе от такого непонимания всплеснул руками Позье. — А корона, братцы? Вы что же думаете, она без короны может вступить на престол? Я, болезные мои, короны делаю. Без меня никакое царство начаться не может. Я в ювелирном деле вроде как архиерей. Начнут молебен служить, хватятся: где корона? А короны-то и нету. Нечего Её Величеству на голову возлагать. Спросят: где ты есть, бриллиантщик, собачий сын? А я с вами на улице лясы точу.

— Вона как! — проникся семёновец. — Что ж, дело нужное. Вертай оглобли! — крикнул он извозчику, а сам взял переднюю лошадь под уздцы. — Не дрожи, пробьёмся как-нибудь.

Мявшиеся в отдалении англичане взмолились взять их с собой.

— Господин Позье, вы же видите, нам до дому не дойти. Эта гвардейская сволочь убьёт нас не здесь, так за поворотом! — кричали они на ломаном немецком. — Сейчас единственное безопасное место для иностранца — дворец. Возьмите нас с собой.

Швейцарец распахнул дверцу кареты.

— Эти господа со мной, — отрезал он.

Семёновцы, уже взявшие его экипаж под охрану, не стали возражать. По рублю на брата — щедрая плата. И гордые своей миссией они тронулись в путь.

Всю дорогу Иеремия волновался только о мадам Позье, но надеялся, что всё сложится благополучно. Магдалена слыла дамой разумной, и ювелир ни минуты не сомневался, что при первых же известиях о беспорядках жена спрятала деньги и драгоценности в тайнички под полом, а сама удалилась к соседке, хозяйке белошвейной мастерской. У той был любовник-преображенец, и он явно не оставил свою зазнобу без охраны.

Добраться до дворца оказалось делом не из лёгких. Толпа запрудила и мост, и садик перед крыльцом, и площадь под балконом. Позье пожалел флоксы, любимые цветы покойной Елисавет. Им в этом году не цвести. Ювелиру запомнились жёлтые и фиолетовые головки ирисов, втоптанные в землю десятками сапог.

В какой-то момент плотная людская стена просто отказалась пропускать карету, и Иеремии пришлось выйти. Семёновцы взяли его с обеих сторон под конвой и начали локтями прокладывать дорогу к крыльцу. Злополучные англичане отцепились где-то по пути, но Позье заметил это, только когда толпа хором выдохнула: «Ах!» — и подалась назад. Сотни голов разом задрались кверху, и ювелир, последовав общему примеру, увидел на чёрном чугунном балконе второго этажа императрицу с наследником на руках.

Екатерина была бледна как мел. Её щёки горели алым неестественным румянцем. Царевич Павел вцепился в мать с такой силой, будто боялся, что она сейчас бросит его вниз, прямо на щетинящиеся стальной стерней штыки. С близкого расстояния было видно, что у мальчика мелко-мелко трясётся подбородок. Ребёнок готовился закатить истерику.

— Вот ваш государь... — громко провозгласила императрица, ставя сына на перила.

Преображенцы, в пять шеренг выстроенные перед дворцом, недовольно загудели. До ювелира долетели возгласы: «Не любо!» — «Не нать сопляка!» — «Тобе самое хотим!»

— ...государь цесаревич Павел Петрович, мой наследник, — твёрдо закончила Екатерина фразу.

Вот теперь гул был одобрительным. Появившийся возле императрицы Никита Панин дрогнувшим от волнения голосом начал читать манифест. А семёновцы ловко протолкнули бриллиантщика к крыльцу, направо и налево объясняя своим товарищам-гвардейцам, что ведут незаменимого человека, без которого «тута ничё не будет».

Оделив своих грозных ангелов-хранителей серебряными рублёвиками елизаветинской чеканки, Позье расстался с солдатами у входа во дворец. В парадных сенях толпились придворные. Мраморная лестница наверх была запружена народом, все торопились «припасть к освящённой руке Её Императорского Величества» и засвидетельствовать новой хозяйке преданность.

Среди встревоженной стайки дам, переминавшихся с ноги на ногу, ювелир заметил несколько особ, которые ещё вчера открыто говорили императрице колкости и бравировали благосклонным отношением к ним государя. Подойдя поближе, Позье не без ехидства осведомился, не ёкают ли у них теперь сердечки? Он удостоился нескольких враждебных взглядов и дружного шиканья. Фрейлины напоминали клубок потревоженных крестьянской лопатой гадюк, которые шипели, но не знали, в какую сторону кинуться.

Протолкавшись на лестнице не менее часа, ювелир достиг верхней площадки и тут был замечен князем Львом Нарышкиным, обер-шталмейстером двора и добрым другом Екатерины.

— Позье! — крикнул тот. — Как кстати! Государыня посылала за вами. Да пропустите же его!

Не без труда бриллиантщику удалось протиснуться наверх и в сопровождении Нарышкина двинуться в аудиенц-залу. Со всех сторон раздавались возмущённые голоса: какого-то швейцарского ремесленника пускали к императрице раньше родовитых придворных! Однако шталмейстер служил надёжной защитой, и вскоре высокие белые двери распахнулись перед озадаченным Позье. Он всё ещё прижимал к груди палисандровый ларец и ума не мог приложить, зачем понадобился государыне.

Императрица сидела за столом у распахнутого окна, под которым маршировали полки. Куда они направлялись, швейцарец мог только догадываться. Город был в руках у заговорщиков, но оставался ещё Петергоф с засевшими там голштинцами и свергнутым императором. Пока Пётр на свободе, ему очень трудно объяснить, что он «бывший государь»...

Тем не менее на полном белом лице Екатерины не отражалось и тени волнения. Она с аппетитом ела жареного цыплёнка, запивая его вином, и то и дело поднимала бокал над подоконником.

— Ваше здоровье, ребята! Перекушу и ногу в стремя!

— Будь здорова, матушка! Ешь, не тушуйся! — выкрикивали из строя.

От топота солдатских сапог пыль поднималась вровень с окном, и налетавший с реки ветер раздувал её под сводами зала.

Заметив Позье, Её Величество промокнула губы салфеткой и сделала было ему знак приблизиться, но в этот момент двери в аудиенц-зал снова раскрылись, и порог переступил канцлер Михаил Илларионович Воронцов. Его лицо было осунувшимся и пепельно-серым, дорогой малиновый бархат кафтана пропылён, парик сбился на бок.

— Ах, вот и вы! — с деланным оживлением воскликнула императрица. — Я ждала вас среди первых, кого мой муж пошлёт парламентёром. Однако вы промедлили.

— Что делать, мадам, — Воронцов поклонился, — если все остальные посыльные не вернулись. Полагаю, не по своей вине. Я готов разделить их участь...

— Зачем так трагически? — Екатерина издала сухой смешок. — Никто из приближённых моего супруга не арестован. Они сами не пожелали отправиться в обратный путь. Сдаётся мне, — императрица понизила голос до театрального шёпота, — генералы Петра не так преданы ему, как он воображает.

— Что ж, — с достоинством ответил Михаил Илларионович. — Придворные всегда переметаются на сторону сильного. Мне же не престало ровнять себя с изменниками. Я прибыл к вам от имени законного государя, и, пока есть время, говорю: одумайтесь. Что вы затеваете? Бунт? Гражданскую войну? Пролитие крови соотечественников?

Екатерина нервно ёрзнула на стуле.

— Помилуйте, граф, какая война? С кем нам воевать, когда, кроме вас и членов вашего семейства, у Петра нет преданных слуг. Впрочем, и для вашей преданности есть далеко небескорыстные причины.

Канцлер склонил голову.

— Пусть так. Но имеется ещё армия, для которой гвардейский мятеж в столице ничего не значит. Есть флот в Кронштадте, где все пока признают вашего супруга законным государем...

Императрица выпрямилась и щёлкнула пальцами.

— Спасибо, что напомнили, граф, — её тон колол тысячами ледяных иголок. — А мы-то совсем забыли про Кронштадт, садовые головы!