Ольга Елисеева – Колыбельная для жандарма (страница 55)
А душа у них теперь была. Так сказал отец Потап, окунув головы страшил в купель и надев на волосатые шеи по кресту. Может, и этого, третьего, вздумали крестить? Размышления «чубак» были нехитрыми. Раз мертвечиной вокруг полыньи не пахло, значит, третий жив! Дурачок – его надо было головой, а он целиком занырнул! Что за напасть с этими людьми! Простых вещей не понимают!
«Чубаки» полопотали между собой. Не смог выбраться. Бог, конечно, шельму метит. И те, кто тонет в купели, там должны и остаться для блага остального человечества, так говорил отец Потап. Но еще он говорил, что главное – спасти собственную душу. А если не поможешь, кому требуется, погубишь себя навсегда.
Поэтому «чубаки» действовали очень достойно. Они подобрались к краю полыньи. И один из них стал нырять, а другой бегать вокруг, хлопать по бокам руками и охать – на случай, если ничего не получится, так хоть выразить глубокую печаль.
К счастью, тело сразу утянуло на дно, а не поволокло течением подо льдом. На дне же хоть и темно, но не так уж глубоко для существа в два с половиной метра ростом. Поэтому искомый «третий» был выловлен, положен на снег у полыньи и обнюхан самым внимательным образом – живой. Рана страшная, почти сквозная, не фонтанировала кровью только потому, что ледяной водой захватило все тело. Но через несколько минут кровь пошла, и даже слишком изобильно.
«Чубаки» перепугались, натолкали в дырку снега и поволокли незнакомца в единственное место, которое знали поблизости, – к егерю. Тот, конечно, не выказал радости при виде покойника: «Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца». По всем каналам уже крутили ролик с расстрелом шефа безопасности. Но егерь в сеть сроду не выходил и информационных программ не одобрял. Жизнь по принципу: лучшая новость – никаких новостей – сохраняла цвета его селезенки. Однако медицинским регенератором он обладал. (По службе выдавали: мало ли что с человеком может случиться в лесу? Например, медведь.) И даже часто пользовался. Один раз его поднял на рога лось. Другой – браконьеры наделали в достойном защитнике природы дырок.
Поэтому егерь помог своим «большеногим» затащить тело в дом и ну командовать. Мол, лапы помой! «Дудку» включи! Розетка не для слепых к стене приверчена! К кнопкам работников он не подпускал. На обеденный стол Кройстдорфа положили, как покойника, а потом сканирующие лучи регенератора прошлись по нему от макушки до пяток, очень надолго задержавшись в районе солнечного сплетения.
Алекс начал дышать. Сначала прерывисто, выплевывая из легких воду с кровью, а потом все ровнее и ровнее. На мгновение он открыл глаза, увидел только снующий луч, зажмурился, ничего не вспомнил и полностью расслабился, перейдя в глубокий, многочасовой сон.
Но перед этим правая рука несколько раз беспомощно хлопнула в воздухе, отыскивая карман штанов, потом нащупала что-то внутри, и лицо спасенного озарилось блаженной улыбкой – не выронил.
Сердце Государя в руке Божьей. Но ведь бывает и так: «Ожесточил Господь сердце фараона, царя Египетского». Памятуя об этом, Алексий, как только пришло известие о казни Кройстдорфа, отправился прямо к императору в Малахитовый кабинет Большого Николаевского дворца.
Макс встретил его неласково. Разумеется, попросил благословения и приложился к кресту. Но рта сам не раскрывал. Надо Владыке, пусть говорит. Не он же, император, явился на Патриаршие подворье.
– Сынок, – начал Алексий очень мягко. – Что делать теперь будешь?
На лице у Максима Максимовича было написано: всех раз…бу. Но он совладал с собой и начал со сдержанной яростью:
– А что мне, по мнению Вашего Святейшества, делать? Не накажу – примут за слабость. Накажу – за тиранство.
– Смотря сколько и кого именно ты накажешь, – нашелся патриарх.
– Сколько ни зацепи, – пожал плечами царь, – нити-то далеко потянут. Кройстдорф предупреждал, что так будет, да я надеялся…
Макс махнул рукой и сокрушенно опустился в кресло, подав Святейшему знак, что и тот может не церемониться с величеством – садиться, где найдет.
– Поверить не могу! – воскликнул он через минуту. – В голове не укладывается! – Опять пауза. – Вот только что Алекс вытащил моего сына из передряги, а теперь…
Патриарх не сразу понял, кто такой Алекс, а догадавшись, что Кройстдорф настолько близок царской семье, раз дело дошло до прозвищ, удивился, как это Максим Максимович при его темпераменте еще не крушит мебель и не требует расстрела каждого встречного-поперечного.
– Положим, я не верю. До сих пор не верю, – признался император. – Съемку можно и подделать. Сейчас цифровики с этим разбираются. Уже два раза докладывали, что настоящая. Но мне все-таки сомнительно. Алекс из таких передряг выбирался. – Царь перевел дух и веско добавил: – И меня вытаскивал. Живым.
Патриарх горестно вздохнул. Он-то как раз допускал гибель Кройстдорфа. Трезво рассудив, шеф безопасности мертв. Но вот теперь было о ком пожалеть. За десять лет на своем посту Карл Вильгельмович не только давал отпор любителям подкопаться под тишину и спокойствие. Он давал отпор страстям Государевым, не позволял клокотавшему внутри Макса гневу выплеснуться наружу.
– У меня убили друга. – Царь встал и прошелся по кабинету. – А могли убить сына. Если бы этот друг не спас. И вы полагаете, что я буду разбираться, кто прав, кто виноват? – Он поморщился. – Внаглую. Вот так. И ролик в сеть выложили. Нате, кушайте. Ничего сделать не можете! А если бы Саша остался у них, то пошинковали бы его на куски и отправляли бы родителям, предварительно отсняв и выложив для всех желающих.
Алексий чувствовал, что Государь минутами не владеет собой. Горечь переполняла его.
– Что мне теперь делать без Алекса? – спросил он. – Ведь и тогда, когда сломался телепорт, кто меня вытащил?
Выходило, без Кройстдорфа никуда. Такого подхода патриарх тоже одобрить не мог.
– Карл Вильгельмович, конечно, был очень важный для империи человек, – осторожно начал Алексий, – но разве он один, кто честно и верно служит?
Макс даже не дослушал.
– Важный! – взревел он. – Честно и верно? Этого добра пруд пруди. А надо еще и с головой. Кройстдорф служил умно. Кто теперь подскажет, как именно поступить?
Патриарх был почти оскорблен, но прощал царю неудачные выражения. У того целый Государственный Совет, целый Кабинет Министров, а он убивается!
Макс без труда понял мысли Владыки.
– У всех свои интересы и своя выгода. Они ее, как рубашку, носят ближе к телу. Потому-то Алекс и был дорог. Знал, кажется, обо мне все и ни разу не ударил по больному. Не использовал слабости.
Алексий вздохнул: все-то он понимал, всему-то соболезновал.
– Так ты мстить решил? – Кустистые брови старика сдвинулись над переносицей. – Не ценишь тех, кто «честно и верно». Но вот что скажу: начнешь карать правых-виноватых, и пруд их преданности поиссякнет.
Макс несколько раз сжал и разжал кулаки.
– Видит Бог, хочу, очень хочу. Прямо головы бы на тын натыкал. Однако место свое царское помню. И то, что поставлен не карать, а править, тоже.
Патриарх кивнул: наконец-то.
– Но ведь те люди, которые пострадали на Рождественском маскараде, – опять встрепенулся император, – разве они не хотят справедливости? Разве мое попустительство убийцам не покажется им кощунственным?
– О погибших не думай, – сказал Алексий, грузно опершись на посох, – им уже хорошо. Близких утешить нельзя, во всяком случае казнями. Возложи упование на Бога, он каждому из них даст свою отраду. Раненые получат компенсацию из казны, но она не заставит калек ходить, а ослепших от вспышки видеть. Опять же надежда на Бога. Сам посмотри: куда ни кинь, ты везде без власти. Никому не можешь толком помочь. Все за тебя Господь. Так почему же ты отказываешь ему в первом требовании? В милосердии?
Макс помялся.
– А справедливость? – Он и сам знал, что без человеческого дыхания закон какой-то жесткий, не братский.
– Ты эти ниточки, идущие от главных виновников, обрежь, – посоветовал патриарх. – Не то полстраны потянешь на виселицу. Охота?
Макс отрицательно покачал головой. Больше всего ему хотелось править тихо-мирно и вести жизнь «безмолвную, во всяческом благочестии и чистоте». Быть мужем и отцом, на службе мичманом, ну самое высокое – капитаном.
Но не везет! Не он сам взорвал минный тральщик. Не он потопил брата-наследника в Японском море. Не он надел на себя корону. И как бы та ни пригибала к земле, несет.
Эпилог
О том, что ничего не заканчивается
Елена прилетела на Марс в пятницу. Она не смогла воспользоваться большими телепортационными воротами между Москвой и колонией Тихой. Те были перегружены. Хуже – пространство вокруг оцеплено автоматчиками, которые не отвечали ни на какие вопросы. Просто держали периметр, по которому безостановочно следовали грузовые фуры и техника в чехлах.
Гражданское сообщение почти прекратилось. С космодрома в Царевом Займище – полторы минуты лета от столицы – в день отбывал всего один пассажирский корабль, и билеты на него были раскуплены за пару недель.
Елена уже отчаялась. Ведь летела она на присягу к Варьке. Как вдруг волшебным образом кто-то отказался от брони, и вежливая девушка-оператор позвонила именно ей. Последний привет Кройстдорфа, так это назвала Коренева. Создавалось впечатление, что сверху нажали, но не хотели признаваться в невольном покровительстве. Что ж, Елена благодарна, очень, но лучше бы он сам…