Ольга Елисеева – Колыбельная для жандарма (страница 50)

Снова несли. Бум! Нижний край чиркнул по бетонному полу. Крышку стали открывать. Во внешнем мире оказалось на редкость не торжественно. Ни свечей, ни пения монахов, ни рыцарей с мечами. Темное чрево собора с готическими гипсовыми масками на стенах сменилось на огромное, почти вокзальное пространство не то ангара, не то подвала. Белый свет неоновых ламп резал глаза.

– Надеюсь, вы хорошо доехали, Ваше Высочество? – спросил у Саши по-английски человек-лягушка, ко рту которого хотелось пришить завязочки. – И, полагаю, все уже поняли без моих докучных пояснений. Если будете вести себя тихо, не пострадаете. Если вам вздумается кричать, вырываться и звать на помощь, эти люди, – лягушка кивнул на солдат без шевронов, – вас угомонят. Дружеский совет, не надо. Кстати, меня зовут Чарльз Поджетти, и я не имею против вас ничего личного.

Саша выглядел обескураженным и сбитым с толку, он все еще щурился на свет и мотал головой.

– Кивните, если вы меня поняли, – потребовал Поджетти.

– Я… – начал мальчик.

– Э, нет. – Похититель поднял палец. – Мы не можем позволять вам разговаривать. – Он извлек из кармана упаковку широких пластырей, вскрыл один и, несмотря на энергичные протесты, залепил Саше рот. Двое охранников держали юношу за руки. Им ничего не стоило связать его и бросить обратно в гроб. Но вместо этого они подтащили наследника вперед, к Поджетти, стоявшему возле железной бочки с положенным на нее открытым персональником.

– За вас будет говорить ваш вид, – сообщил англичанин. – Смотрите прямо на экран, и ваша голограмма украсит собой кабинет вашего отца.

Максим Максимович полагал, что с ним связались из Совета, когда служба информационной поддержки доложила, что кто-то вторгся на императорскую частоту и нагло добивается соединения.

Государь чуть поколебался, потом нажал кнопку. Первое, что он увидел, было перекошенное лицо Саши с заклеенным ртом. Потом, заслоняя несчастного мальчика, на экране появилась голова Поджетти, и резидент очень вежливо поздоровался.

– Вы сами видите положение вещей. Так сказать, воочию. У нас ваш сын, и мы хотели бы обсудить условия его возвращения.

Макс подался вперед. Было заметно, что у него на шее напряглись мышцы и на лбу запульсировала синяя жилка. Саша! Ах, Саша! Все-таки не утерпел! Подставился! Чего он, старый дурак, не сказал ему? Или что сказал лишнее?

Мальчик таращился на отца во все глаза. Силился что-то выдавить, ну или хоть показать светлыми, как у матери, бровями. Боже, как сказать Татьяне? Нельзя звать ее сейчас. В голове всплыли какие-то обрывки фраз, занесенных гуманитарными науками: «Сынок, умри за Испанию», или «Маршалов на рядовых не меняю». Но это же говорили тираны!

А он меняет? Очень даже меняет. Себя самого готов сменять. Лишь бы Саша сейчас оказался дома. Вспомнилось, как сажал сына в первый раз верхом – в красной жокейской курточке и высоченных сапогах, уморителен до невозможности!

– Что… Что вам надо? – глухо выдавил император. Ему почему-то казалось, что похитители вмешаются в перипетии с парламентом.

Однако Поджетти явно был послан за другим.

– Вы подписываете договор о возврате Япета Британии. И да, четвертая часть шельфа тоже возвращается к нам. После чего цесаревича отпустят.

– Великого князя, – поправил император. Его голос обрел нужную твердость. – Вы забываете, что у меня еще два наследника мужского пола, кому можно передать титул. Япет – слишком большая ценность для России, шельф тем более. Я не могу просить подданных отдавать своих сыновей на смерть, если сам…

– Цесаревич или нет, – пожал плечами Поджетти, – я стану посылать вам по пальцу вашего ребенка в час, пока вы не согласитесь. – Резидент отключился.

Макс был в панике. Он знал, что надо было говорить как можно дольше, чтобы служба поддержки успела запеленговать сигнал.

– Поймали?! – взревел император. – Почему спала охрана?! Где мой сын?

Вместо ответа экран включили снова, но не Поджетти. Подвал стал виден с другого ракурса, никто больше не загораживал обзор. По лестнице в глубине помещения быстро спускались люди в серо-голубых комбинезонах, нагрудниках и шлемах. Другие, такие же, сновали по всему помещению, разоружая и укладывая на пол черных человечков Поджетти.

«Так быстро?» – удивился Макс. Перехват должен был занять больше времени. Не говоря уже об обнаружении места, времени прибытия группы…

Перед экраном появился человек в балаклаве. Узнаваемыми были только глаза в прорези.

– Как ты…

Кройстдорф стянул маску. Он настоял на личном участии в операции, но, конечно, не руководил и не мешался под ногами у командира группы захвата. Им не понадобились координаты звонка, чтобы по ним, как клубок, отмотать звук до эпицентра. Операция с самого начала полностью шла под контролем. На Саше даже не было прослушки. Он, без сомнения, рисковал, и, если бы жандармы не вели его от грядки до подвала с залетом в Дубровицы, был шанс несдобровать.

Шеф безопасности уступил цесаревичу место у монитора. Над столом у отца возникла погрудная голограмма уже без пластыря на губах. Только сами губы… больно сдирать.

– Пап, ты не сердишься? Мы взяли этих козлов.

– Хорошее дело. – На Максима Максимовича свалилась вековая усталость. – Значит, ты рисковал, потому что рассердил меня?

Мальчик помялся. Ему очень важно было вернуть отцовское одобрение, но не эта причина была главной.

– Меня обманули и предали. Выставили слабым, – проговорил Саша. – Ты сам учил: слабость и доброта – разные вещи. Если подданные узнают, что наследник слаб, решат, что их завтрашний день не гарантирован. Мы не можем себе этого позволить.

Максим Максимович хмыкнул. Молодец, нечего сказать! А предупредить можно было?

– Дай-ка Кройстдорфа.

Минут пять Государь метал на голову своего начальника безопасности громы и молнии. Потом отключился.

– С первым покушением вас. – Карл Вильгельмович обернулся к Саше.

– Дядя Алекс… Ваше высокопревосходительство. – Наследник выпрямился. – Я принял участие в вашей операции захвата. Но я хочу, чтобы вы знали: между нами все остается сложно.

Кройстдорф вздохнул.

– Между нами теперь навсегда останется сложно, – проронил он сквозь зубы. – Вы хотели доказать Государю свою храбрость. Показать, что заслуживаете доверия и титула. Я помог. Но и только. Вам не за что меня прощать: я делал свою работу. Но и не за что любить – работа была сделана.

Саша хотел что-то сказать, но махнул рукой. Ему тоже было больно. Он с детства привык видеть в Кройстдорфе не просто нерушимую защиту, а друга своей семьи. Значит, и его собственного друга? Или только друга отца?

– Что будет с графиней Ливен? – спросил он, чтобы разогнать тучу одолевавших его мыслей. – Ей предъявят обвинения? Станут допрашивать?

– Ввиду деликатности ее роли, – произнес Кройстдорф, – думаю, дело обойдется закрытым, я бы даже сказал, домашним расследованием.

– А Светланин?

Карл Вильгельмович поморщился.

– Мне кажется, что ваша августейшая мать сама предпочтет поговорить со своим учителем русского и решит его участь сообразно ответам, которые он даст.

Татьяна Федоровна стояла у окна. В императорских покоях всегда заботились о том, чтобы жилые комнаты не поднимались выше 3-го этажа. В коттедже были только 2-й и чердак, откуда муж любил смотреть в медную трубу на море и где для детей сделали раздвижную крышу, чтобы установить телескоп – поближе к звездам.

Из Большого Кремлевского дворца, где сейчас находилась императрица, было видно только подбрюшье неба. Сегодня серого, с бесконечно двигавшимися на горизонте вереницами антигравов. Летать непосредственно над Кремлем запрещалось. Внутреннее, «малое», как здесь говорили, ПВО могло не только усадить на площадки соседних высоток, а запросто сбить нарушителя, потом поймать тяговым лучом и оттащить останки на окраину города, где и разбираться: кто это вздумал на велосипеде с крыльями кружить над Красной площадью?

Поэтому длинные гирлянды огней, точно стянутые с новогодней елки, маячили в отдалении. Она еще помнила времена, когда в небе обходились без специальной парящей разметки и нарочно проложенных трасс движения. Над столицей вообще старались не задерживаться. Разве что на людную улицу садился вагончик с мороженым. Или в Парке культуры кабинки разом отчаливали от стыковочных площадок колеса обозрения и вереницей взмывали к звездам, выделывали разные пируэты в воздухе, позволяя катающимся оглядеть Москву с птичьего полета, и даже, по желанию гостей, исполняли мертвые петли.

Как красив мир, подсвеченный рождественскими огоньками! Неужели ей в такую пору предстоит выгнать воспитателя старшего сына? Человека, с которым дети привыкли открывать подарки? Который пишет им под каждый Новый год новую сказку в стихах, а потом помогает поставить на домашней сцене? Как глубоко врос в ее семью этот немногословный, кроткий человек!

– Василий Львович, неужели это правда?

Светланин стоял в дверях ее белой гостиной, и царица повернулась к нему, точно ища поддержки в обрушившемся на нее горе.

– Как вы могли?

Поэт молчал.

– Мы так доверяли вам. Так любили, – вырвалось у нее. – Мы считали вас своим домашним человеком.

Воистину, царям надо трижды подумать, прежде чем допускать кого-то так близко.

– Объясните хоть почему? – По щекам Татьяны Федоровны текли слезы. – Вы встретили меня и научили русскому. Разве мы не были добры к вам? Когда? В чем?