Ольга Елисеева – Колыбельная для жандарма (страница 16)
– Вы же говорили, как отпечатки пальцев! – возмутился Кройстдорф.
– Так и есть, – засуетился Блехер. – И на самом деле у вас музыка разная. Мы проигрываем на четыре канала, а можно на шестнадцать и на тридцать два. Но тогда мелодия невероятно усложняется. Наши биоритмы…
– Включайте, – потребовал шеф безопасности. – Должны же мы чем-то отличаться.
– Вы не родственники? – прямо спросил сомнолог. Он вообще был бестактнее коллеги. – Это объяснило бы вашу заботу.
– Разве что родственные души. – В наушниках Кройстдорфа зазвучала усложненная мелодия. В разговор флейты и скрипки вплелся рожок, предвещавший охоту в мартовском лесу. Всадники несутся по еще не осевшему снегу, заливается свора, волки скалят зубы. Нечего вам, серым, с голодухи шариться по крестьянским хлевам. Барам забава, селянам польза. Так веками жили его предки, и было бы странно, если бы что-то не отложилось на дне души.
Вступили литавры и медные трубы. Да, это он на параде. Высоко вскидывает голову, так, чтобы кончик носа упирался в горизонт – бабушка учила. Очень приятное событие: немцы любят маршировать.
А вот ее запись. Чардаш. Первые две октавы. Даже странно, что у него нет. Он тоже любит именно это место в обработке Брамса. Кажется, что ты несешься, пригнув голову к лошадиной гриве, и время скользит мимо тебя, как разрезанный воздух.
Потом полонез. Хорошо. Даже очень хорошо. Пары выступают в длинном зале, под дубовым резным потолком с закопченными балками.
«Кто же ты? Никогда не поверю, что подобные ритмы – наследство простонародной бабушки». Ах, нет. Пошли песни девок на лугу у реки. И опять нежно и грустно залился рожок. Его рожок.
– Пора входить в систему, – строго проговорил нейролог. – Вы решили?
Кройсдорф кивнул.
– Пойду сам. Ничего менять не будем.
– Рискуете, – предупредил Блехер. – Из-за схожести ритмов вас может утянуть в ее воспоминания.
Алекс надел шлем.
Первое, что они увидели, был горный ручей под водопадом. Елена купалась в нем. «А ничего так фигурка», – отметил про себя Кройстдорф и тут же шикнул на светил:
– Не пялиться!
Возле Кореневой появились две здоровенные змеи. «Гады к гадостям», – шеф безопасности до сих пор доверял народным толкованиям.
Одна из рептилий – белая с черными пятнами – решила уползать вверх по склону, втягивая свое грузное длинное тело в расщелину. Другая – фиолетово-пурпурная с переливами – резвилась возле Елены в воде и даже заползла в капюшон неведомо откуда взявшейся спортивной курточки.
– Змеям вы тоже прикажете не пялиться? – ядовито осведомился доктор Фунт. – Или сами досадуете, что молния застегнута?
Этот наглец уже раздражал шефа безопасности.
– Змеи олицетворяют собой первичные энергии, – продолжал тот. – Ваша
– Змеи – это ее брат и жених, – буднично отрезал Кройстдорф. Сомнолог посмотрел на собеседника с жалостью: какая нищета толкований! – Где мы? – требовательно спросил тот. – Что-то ни Биг-Бена, ни Виндзора не видно, а лужа не тянет на Темзу.
– Мы вошли через быструю фазу сна, – сообщил Фунт. – Кстати, у нашей пациентки вообще нет медленной.
– Как это нет? – возмутился Карл Вильгельмович. – У всех есть…
– Мозг человека – очень сложная штука, – попытался вмешаться Блехер. – Мы знаем всего несколько процентов. Идем на ощупь, и можно сказать, что все наши сведения…
– Короче, – пояснил сомнолог, – у нее сейчас рваный сон. Правда, с картинками. Так не может быть всегда, но, очевидно, в последнее время у нее избыток информации, стрессы. Чтобы она не погрузилась в депрессию от пережитого, ее мозг вертится как белка в колесе. Чистит воспоминания от шлака. Цензурирует, если вам так понятнее. – Фунт неодобрительно поморщился.
«Цензуры двести лет как нет, – разозлился Кройстдорф. – А они все не прощают. Мое ведомство вообще создали через полтора века после отмены…» Не важно, что ты есть сейчас, важно – чем можешь стать при удобных обстоятельствах. Общество не любит вожжей, личность – контроля.
– Итак мы вошли через сон, – вслух уточнил шеф безопасности, – но нам надо глубже, не в образы, а прямо в память.
– Я говорил, прямо в память, – чуть не запрыгал нейролог. – Куда теперь нас уведут ее грезы? Испарения Морфея, так сказать?
Долговязый Фунт глянул на коллегу сверху вниз и снова обратился к Кройстдорфу:
– Вы видите что-нибудь подозрительное вокруг?
Тот повертел головой и пожал плечами. Горы как горы. Водопад как водопад.
– Давайте пойдем за той змеей, в расщелину, – предложил он. – Единственное, что скрыто и не может быть осмотрено с нашей позиции.
Светила закивали, хотя обоим очень не хотелось лезть в дыру. Втроем они поднялись по склону, перешагивая через сухие ошметки сброшенной прошлогодней шкуры монстра. И, нагнув головы, полезли в темноту, ожидая, что в нос вот-вот ударит запах серпентария.
Вместо этого впереди замаячил свет, причем шедший из окна с витражом. На каменный сланцевый пол ложились цветные блики. Потом они вдруг запрыгали по дубовому паркету, по толстенному ковру с ворсом выше щиколотки, и Кройстдорф со спутниками вступили в библиотеку старинного лондонского дома. О том, что дело происходит в Англии, говорили не только ожидания, но и особый переплет оконных рам, где нижние стекла вдвигались наверх.
Теперь Елена сидела у стола, в кресле с высокой готической спинкой, вырезанной в виде церковной розы. Напротив нее брат Павел – шеф безопасности знал его по фотографиям, он держал сестру за обе руки и, улыбаясь, внушал что-то, как маленькой:
– Цивилизация всегда побеждает дикость и невежество. Поколения наших оппозиционеров находили здесь дом. – Хозяин обвел глазами стены, на которых в темных рамах висели портреты Герцена, Бакунина, Кропоткина и Засулич.
– Разве ты не помнишь, чем обернулись их усилия? – устало возразила Елена. – Здесь они были респектабельны, а что предлагали нам? Горы трупов. Диктатуру. Лагеря.
– Они же не знали. Не думали, что так все обернется. – Павел досадливо поморщился. – Идея-то прекрасная: справедливость, равенство, свобода. Но в России всегда… во все века людей кидали в топку. Мы собой только испачкали великое. Теперь из-за нашего национального варварства на светлых ризах грязь и кровь! Но сам-то рецепт верен.
– Почему бы кому-нибудь другому не попробовать на себе? – иронично бросила Коренева. – А мы посмотрим со стороны. Да брось ты, Паша. Все революции имеют одно правило: четверть населения минус, на двадцать лет задержка в развитии.
– Я бы тут поспорил. – В распахнувшуюся дверь вступил Иван Осендовский, высокий белокурый молодой человек, прямо-таки лучившийся радостью навстречу невесте.
– Да не хочу я с тобой спорить. – Елена встала и повернулась к нему. – Дома наспорились. Пойдем гулять!
Тут Кройстдорф ощутил первый укол. Он как будто не просто увидел, а почувствовал то, что ощущала Коренева. Молодая дама хотела немедленно сцепиться с женихом руками, всей кожей ощутить его тепло, обонять давно забытый родной запах, клониться головой к плечу…
«Стой! Не надо!» – едва не закричал Алекс.
– Они нас не слышат, – насмешливо бросил Фунт.
Парочка шла по улице к Вестминстерскому аббатству. Елена явно намеревалась осмотреть все могилы знаменитостей, чтобы потом хвастаться на лекции.
– Ну и чем ты тут зарабатываешь? – не без нотки превосходства в голосе спросила она жениха.
– Ты же видела, у нас с Павлом фотоателье, – отозвался Осендовский.
«Такой дом на доходы от мастерской не арендуешь», – подумал Кройстдорф.
– Что-то больно роскошно с отцифровки селфи в нужном разрешении, – усомнилась Елена.
Спутник дернул плечом.
– Мы пишем статьи. Выступаем в печати. Тут хорошо платят.
– Если писать то, что заказывают.
– Не цепляйся. Везде так. Работа есть работа. Да и мастерская не так уж плоха. Отечественные идеи движущихся голограмм на их технике – очень высокое качество. Никто не умеет так доводить технологию до ума, как англичане.
«А немцы?» – возмутился Кройстдорф.
– А немцы? – точно за ним повторила Коренева и сама удивилась своим словам: явно не ожидала их. Молодая дама с подозрением огляделась вокруг, но никого не увидела.
– Тебе стоит остаться тут, – настаивал жених.
Они уже блуждали между надгробий, и происходящее показалось Кройстдорфу святочной страшилкой для невест.
– А мои дети, то есть студенты? – опешила Елена. – Нет, я не хочу. Мне нравится преподавать. Что я тут стану делать? Фотографировать голых девочек вокруг пожилых знаменитостей? Я же видела, чем вы в реальности занимаетесь.
На Осендовского ее слова не произвели впечатления.
– За это просто лучше всего платят. – Он пожал плечами.
– Как и за выдумки про нашу невеселую жизнь…
– Ты сама признаешь, что жизнь «невеселая».
– Но ведь и не такая, как в вашем «Набате», – помянула профессорша сайт жениха.
Ресурс был запрещен в России, но все равно желающие вылезали и либо пугались, либо оставляли язвительные комментарии. Например: «От хребта Менделеева движется прибой с трупами нефтяников, которые погибли от угарного газа на глубине 200 тысяч метров. Прометей». Отзывы: «Купаюсь в Норденшельде, зомбяков не вижу»; «Я нефтяник. На 200 тысяч метров бурить нельзя»; «Хватит врать! Думайте, что грузите»; «Нет, это наше правительство врет и скрывает. Не подписываюсь. За мной следят».