Ольга Елисеева – Колыбельная для жандарма (страница 10)
По взгляду дочери на его пустой стакан Карл Вильгельмович понял, что и водку пить Варвара тоже научилась. Нет, только не с отцом. Что-нибудь более дамское. «Мартелл» пойдет? Лучше бы «Карвуазье», помягче, но за неимением… Он положил в коньяк столько льда, сколько обычно и в виски-то не кладут.
– Только не она. – Девушка не могла уняться. – Мы говорили совершенно искренне. Она думает, что наш народ легко купить на «сон золотой», на сказку. Потому что мы все дети. Нет ни терпения, ни смирения. Разве террористы таких взглядов?
«Неужели надо сильно обжечься, чтобы перестать всему верить?»
– Коренева знала, где я живу. – Варька покусала губу. – Проверяла меня, давала вещи, которые ей самой якобы надоели. Но я же видела: они новые, с бирками. Пару раз я уходила к ней, на неделю, на две, когда совсем было невмоготу.
Спрашивается, зачем домой не пришла?
– Когда я решила бросить и программирование тоже…
Брови отца полезли на лоб.
– Ну у меня был период, – заторопилась Варька. – Она сказала: обстоятельства меняются, а призвание остается. И что мне дико повезло – нашла свое. Радоваться надо. Не всем такой подгон.
– И?
– И я не бросила. Хотя было туго. – Девушка шмыгнула носом. – Пап, поговори с ней. Сам. Ты же видишь людей.
Такого комплимента от нее он еще ни разу не заслуживал!
– Вот что мне непонятно. – Карл Вильгельмович помял подбородок. – Если ты знала, что улики указывают на нее, а сама считаешь свою лекторшу невиновной, то почему не предупредила?
Варька хитренько заулыбалась.
– Это кто спрашивает? Шеф безопасности? Или барон Кройстдорф?
– Я спрашиваю, – тяжело бросил он. – Твой родной отец. Не для протокола и не для выводов о твоей благонадежности.
– Я предупредила, – выдавила из себя мадемуазель Волкова. – Сказала: бегите. А она: «Я ни в чем не виновата. Это какая-то ошибка».
Слова честного человека. Но скольких с ними и погребли?
Карл Вильгельмович встал.
– Давай, что ли, яичницу пожарим с колбасой. Не голодными же ложиться. – Он подтолкнул Варьку к холодильнику. – Утро вечера мудренее. Я поговорю.
Елена сидела у импровизированного окна. Вообще-то окна не было. Просто стальная панель на стене, принимавшая образ стекла с переплетом. Можно было выбрать пейзаж: утро в Тоскане, залив Амальфи, домик в горах, море с замками на гребне горы, заснеженный парк, березовая роща в мае. Что кому нравится.
Обычно заключенные бывали непривередливы и останавливались на Рейхенбахском водопаде. Елена бросила щелкать пультом – заело, – и вместо успокаивающей картины в ее окне застыли половина Средиземного моря, половина среднерусской лыжни через сосновую просеку.
В камере было все для счастья! Придорожный мотель, только дверь заперта, и за стеной нет машины, чтобы сбежать далеко-далеко. Глаза бы эту чистоту не видели! Откармливают, как на убой. Первое, второе, третье – порции лукулловские. Чай, сдобы. Полдниками не обижают. На ночь дают кефир с печеньем, чтобы Бармалей не приснился. Требуют соблюдения тихого часа. Утром и вечером меряют температуру узникам. Зачем?
Сказала, что мало овощей и много макарон. Заменили в нужной пропорции. Редиски насыпали – кушай, девочка, только не худей! Неужели жандармы столько едят? Вот куда идут деньги налогоплательщиков!
Следственный изолятор в Немецкой слободе выглядел неприметным. Старинный дворец, вокруг липовый парк. Над землей возвышались два этажа: приемные, гостиные – полная реставрация. А вниз еще 12. Лифты, телепорты, вакуумные двери. Арестанта точно запечатывали. Джинн в бутылке! Только что сургучом пробку не заливали.
Варя пробралась сюда по специальному пропуску.
– Хотите сдать задолженность, мадемуазель Волкова? – Коренева предпочитала шутить.
– Я вот вам принесла… – Девушка начала выгружать из сумки апельсины, брусничный сок, конфеты.
– Здесь отлично кормят, – остановила ее профессор. – Ваш отец заботится о залетевших в его сеть птичках. Жаль, я вас не послушалась. Теперь вот пролеживаю бока.
Волкову покоробило это отстраненное «вы». Ведь они давно были накоротке.
– Тут что-то не так. – Варя, не дожидаясь приглашения, села и взяла Кореневу за руку. – Ведь я знаю, что вы не виноваты.
– Виновата – не виновата. Какая разница? – вздохнула Елена. – Был бы человек, статья найдется.
– Мой отец будет с вами говорить.
– Зачем? – ужаснулась Коренева. Она терпеть не могла неловких ситуаций. Когда-то Кройстдорф просил ее помощи, но не получил. Вернее, не знает, что получил.
– Знает, – покачала головой Варвара. – Я ему все рассказала. И вы расскажите. Мой папка, он очень добрый и всем помогает…
– Если бы он всем помогал, – вяло возразила Елена, – то здесь не было бы двенадцати этажей.
– Да они почти все пустые. – Девушка не знала, как уговорить профессоршу. – Ведь вы о чем-то догадываетесь, что-то помните. Программа была вшита в файл с вашими фотографиями из Лондона.
– Даже если я скажу правду, – Елена помедлила, – кто поверит, что я не знала, какого монстра везу?
– А вы знали?
Коренева закусила губу.
– Мне показалось, что файл утяжелен дополнительной информацией. Но я не придала этому значения. Подумала, картинки «тяжелые», слишком качественные. – Она отвела глаза. – Я же рассеянная, все время думаю о другом.
– Скажите ему, – повторила Варька. – Не закрывайтесь. Он не ударит.
Проводив гостью до двери, Елена вернулась к окну. Хорошо быть 18-летней дурочкой и верить, что за тебя отвечает кто-то добрый и сильный. Кто-то, кто всегда на твоей стороне и в нужный момент спасет. Но когда тебе 34, ты уже знаешь, что должность поглощает лучшие намерения. А сейчас должность отца мадемуазель Волковой требует найти виноватого. И предъявить его общественности. Показать скальп. Иначе очень многие будут недовольны. Превратят желание разобраться, не рубить сплеча, в слабость. (Если такое желание вообще есть.) Бросятся и порвут.
Из чувства самосохранения Кройстдорф будет ее топить и подставлять. А потом объяснит дочери, что так надо для их общего выживания.
Если бы это было единственной причиной для грусти! Что ей до чужих людей? Из-за Кройстдорфов Елена, пожалуй, и не стала бы плакать. Но слова Варвары о том, к чему именно была подшита злополучная программа, всколыхнули в ее душе такую волну боли, что Коренева едва могла устоять на ногах.
Понимание медленно вкручивалось в ее голову. Казалось, она даже могла расслышать, как скрипит кость. А когда наконец вкрутилось… о! каким тяжелым вдруг стал череп. Лучше и не носить! Елена повалилась на кровать, прижалась виском к подушке и тихо разрыдалась.
Карл Вильгельмович пришел на следующий день. И только потому, что дал слово дочери. Визит вежливости. Не более. Все и так яснее некуда. Его слегка удивили слова надзирателя: де первые дни заключенная вела себя спокойно…
– Добрая такая бабенка, – ворчал солдат, – качнула себе книги из библиотеки, досадовала только, что нельзя гулять на поверхности, в дворцовом парке. Но не роптала, ни-ни. А тут вчера повалилась, как сноп, на кровать и больше не шелохнется. Только плачет. Тихо-тихо. Еды не берет. И не отзывается.
Карл Вильгельмович уточнил время метаморфозы. Точно: после Варькиного посещения. Вот ведь ушлая девица! «Наверное, под тяжестью осознания вины», – решил он и, постучавшись (он даже в камеры стучался, дама все-таки), вошел за дверь.
Картина если не маслом, то соплями. Елена Николаевна продолжала лежать. В одежде, спустив ноги с кровати. Вероятно, вчера, как сидела, так и опустилась на бок. По ее лицу продолжали течь слезы. Но комедий ломать Коренева не стала. При виде шефа безопасности села, потыкала рукой в несуществующий карман на кофточке, не нашла платка – наверное, в сумке – и растерла слезы по щекам ладонями. Попыталась сосредоточиться. Глянула на гостя исподлобья.
– Я готова подписать признание.
– Американских фильмов насмотрелись? – язвительно осведомился Карл Вильгельмович. – В нашем законодательстве признание обвиняемого не требуется. Даже не приветствуется.
Коренева кивнула. Груз XX века, тогда слишком многих сослали или хуже – расстреляли на основании самооговора под пыткой. «Царица доказательств» теперь в суде считалась даже лишней среди добротных улик. Елену, например, легко изобличить. Правде же никто не поверит. И те, кто так подло поступил с ней, знали, что подставляют под удар невиновного. Слезы вновь потекли у молодой женщины из глаз.
– Расскажите, как было. – Кройстдорф понимал, что теряет время. Перед ним совершенно раздавленный человек. Наверное, она даже раскаивается в содеянном. Но что проку? Одну программу выловили, кто помешает запустить в сеть другую, такую же? Стоит, конечно, расспросить о связях, о тех людях, которые преподнесли госпоже Кореневой «подарок» – в Россию с любовью. Но это может сделать и простой следователь. Лично он здесь не нужен, разве что Варьке обещал.
– Вы ведь не сами создали такую программу, – устало продолжал Карл Вильгельмович. – Ваших знаний на это не хватит. То есть я хочу сказать, что ваши знания – они совсем в другой области. Не подумайте, будто я недооцениваю ваши знания… – Зачем он извиняется? Голая воспитанность? Или его все-таки что-то не устраивает в ее лице. Слишком меланхоличное, вялое, покорное… Да тут и лица-то за слезами не видно! Нос распух, глаза красные.