Ольга Джокер – Нам нельзя (страница 38)

Глеб перехватывает отчаянные попытки Ромки дать сдачи. Он по-прежнему тяжело дышит, широко раздувая ноздри. Захаров его злит, раздражает. Возможно, не столько он, сколько вся эта ситуация.

Надо было не соглашаться на эту чёртову съёмку! Надо было предупредить Воронцова, что на торжестве будет присутствовать мой бывший. Надо было, надо… Сейчас об этом думать слишком поздно. Глеб интерпретировал появление Романа по-своему. Наверное, решил, что тот следил за мной, приставал, а затем ударил. Я не знаю… Мысли в голове пустые, рваные и разлетаются в разные стороны. Я пытаюсь ухватиться хотя бы за одну из них, но терплю поражение.

Каким-то образом на улице оказываются люди. Мои крики услышали, или кто-то сообщил… Неважно. Мужчина в чёрной рубашке оттаскивает брыкающегося Ромку, который хочет дать сдачи противнику. Но куда ему тягаться с Воронцовым?

Сердце делает резкий кульбит, когда на улицу выходит Захаров-старший. Идёт к нам неторопливой вальяжной походкой, качает головой и достаёт из пачки сигарету.

— Что здесь, мать вашу, происходит? — он глубоко затягивается и выпускает едкий дым. — Что за бойня?

Я чувствую себя виноватой. Зачинщицей.

Виктор Сергеевич недовольно мерит взглядом меня и Глеба, неприятно морщится, когда смотрит на буйного сына, который продолжает орать благим матом, выкрикивать оскорбления и проклинать всех присутствующих. Он почему-то уверен, что смог бы дать отпор Воронцову. Глупый, пусть лучше не рискует. Какое счастье, что мужчины его крепко держат!

— Ника, иди в машину, — произносит ледяным тоном Глеб.

Я даже не думаю шевелиться, потому что зрачки Захарова сверкают нехорошим огоньком. У него достаточно связей и знакомых. Он может многое, ведь его любимого отпрыска беспощадно избили.

— Не пойду, — отвечаю я тихо.

Виктор Сергеевич кривится, глядя на меня, и кивает в сторону припаркованного БМВ Глеба. Забавно, но теперь он не делает вид, что не знает меня.

— Иди, Вероника. Нам нужно переговорить с твоим… мужчиной с глазу на глаз.

Я беру Воронцова за руку, но он полностью меня игнорирует. Даже не смотрит, а ведь мне так важно увидеть в его глазах прежние эмоции!

Ноги тяжёлые, движения рассеянные. Меня шатает из стороны в сторону, словно я перебрала с алкоголем. Подхватываю с земли сумку с аппаратурой, ступаю по хрустящему снегу и забираюсь на переднее сиденье автомобиля. Меня знобит так сильно, что на весь салон громко отстукивают зубы.

Ромку уводят в ресторан. Суетятся над ним, как над маленьким несмышлёным ребёнком. Он, кажется, остывает и перестает вести себя агрессивно.

Я буквально впечатываюсь лицом в лобовое стекло автомобиля, когда Воронцов начинает разговаривать с отцом Ромки. Он держится спокойно и расслабленно, впрочем, как и Захаров-старший. Мне очень хочется верить, что Глебу за избиение ничего не будет.

Я сижу как на иголках. Держусь правой рукой за дверь автомобиля, готовая в любой момент сорваться с места и броситься к Воронцову на защиту. У меня вряд ли что-то получится, но я буду сражаться за него до последнего.

Мужчины разговаривают бесконечных пять минут, а затем просто расходятся в разные стороны. Естественно, руки не пожимают. Им не за что уважать друг друга.

Я закрываю ладонями лицо и наконец испытываю долгожданное облегчение. Всё закончилось, ведь так? Господи, какой ужас… Идеальные часы, которые я хотела провести вместе с любимым, превратились в кошмар, который до сих пор стоит у меня перед глазами.

Глеб садится рядом, несколько секунд барабанит пальцами по рулю, а затем заводит двигатель и резко срывается с места. Разговаривать со мной он не намерен, и я его понимаю в этом, но мириться с таким положением вещей не хочу.

— Что он сказал тебе? — спрашиваю я, когда мы отъезжаем на приличное расстояние от «Шервуда». — Угрожал? Злился? Глеб, прошу. Скажи мне хотя бы одно слово…

— Блядь, мы можем просто помолчать? — грубо отвечает Воронцов.

От обиды к глазам подбираются слёзы. Он впервые разговаривает со мной таким тоном. Заслуженно? Возможно… Но очень-очень обидно.

— Я не хочу молчать, — я коротко всхлипываю и вытираю рукавом куртки выступающие слёзы. — Пожалуйста, давай поговорим!

— О чём поговорим? Что ты хочешь услышать, Ника?

В тоне Глеба больше нет злости, только бесконечная усталость и… разочарование. Надеюсь, что я просто себя накрутила. Мне так хочется вернуть время на пятнадцать минут назад и всё исправить! А ещё лучше — на несколько дней, и на встрече с приветливой Викой отказаться от её предложения.

— Ты и без меня знаешь, что не должна была соглашаться на эту работу, — произносит Воронцов. — Не должна была провоцировать влюблённого в тебя парня своим присутствием. Тебе от него подальше нужно держаться, потому что я не всегда смогу быть рядом, а этому недоделанному мажору хрен знает что может взбрести в голову. Я с ума сойду за эти три месяца!

— Мне очень жаль, Глеб… Прости меня… Если бы я знала, чем это кончится, то ни за что бы не согласилась. Тебе за это ничего не будет? — лепечу я одними губами. — Захаров... он ведь председатель Арбитражного суда.

— Мне похуй, — раздражённо отвечает Глеб. — Хоть сам Бог.

Остаток дороги мы едем молча. Мне ужасно грустно и горько, что всё именно так закончилось. Я не решаюсь трогать Воронцова, потому что он жутко взвинчен — это видно по манере его вождения.

Остановив автомобиль у подъезда, он впервые за весь вечер касается меня. Осторожно берёт за локоть, приближает к себе и включает в салоне свет.

— Сильно болит? — спрашивает Глеб, внимательно всматриваясь в моё лицо.

— Ни капельки.

— Можем поехать в больницу, но губа цела. Я сам тебе обработаю.

— Хорошо.

Очутившись в его квартире, я слышу тихий шорох на кухне. Замираю на месте,  потом быстро стягиваю с себя сапоги.

Я удивлённо смотрю на Воронцова, пытаясь понять, что здесь происходит. Его взгляд теплеет, оттаивает, на лице мелькает едва уловимая улыбка.

— У нас гости?

— Почти. Проверишь?

— Я не хочу молчать, — я коротко всхлипываю и вытираю рукавом куртки выступающие слёзы. — Пожалуйста, давай поговорим!

— О чём поговорим? Что ты хочешь услышать, Ника?

В тоне Глеба больше нет злости, только бесконечная усталость и… разочарование. Надеюсь, что я просто себя накрутила. Мне так хочется вернуть время на пятнадцать минут назад и всё исправить! А ещё лучше — на несколько дней, и на встрече с приветливой Викой отказаться от её предложения.

— Ты и без меня знаешь, что не должна была соглашаться на эту работу, — произносит Воронцов. — Не должна была провоцировать влюблённого в тебя парня своим присутствием. Тебе от него подальше нужно держаться, потому что я не всегда смогу быть рядом, а этому недоделанному мажору хрен знает что может взбрести в голову. Я с ума сойду за эти три месяца!

— Мне очень жаль, Глеб… Прости меня… Если бы я знала, чем это кончится, то ни за что бы не согласилась. Тебе за это ничего не будет? — лепечу я одними губами. — Захаров... он ведь председатель Арбитражного суда.

— Мне похуй, — раздражённо отвечает Глеб. — Хоть сам Бог.

Остаток дороги мы едем молча. Мне ужасно грустно и горько, что всё именно так закончилось. Я не решаюсь трогать Воронцова, потому что он жутко взвинчен — это видно по манере его вождения.

Остановив автомобиль у подъезда, он впервые за весь вечер касается меня. Осторожно берёт за локоть, приближает к себе и включает в салоне свет.

— Сильно болит? — спрашивает Глеб, внимательно всматриваясь в моё лицо.

— Ни капельки.

— Можем поехать в больницу, но губа цела. Я сам тебе обработаю.

— Хорошо.

Очутившись в его квартире, я слышу тихий шорох на кухне. Замираю на месте,  потом быстро стягиваю с себя сапоги.

Я удивлённо смотрю на Воронцова, пытаясь понять, что здесь происходит. Его взгляд теплеет, оттаивает, на лице мелькает едва уловимая улыбка.

— У нас гости?

— Почти. Проверишь?

— Я видела, что он угрожал тебе, — произношу почти шёпотом. — Захаров… говорил будто бы спокойно, выдержанно, но теперь я понимаю, что он делал это хладнокровно, пытаясь продавить.

— Ник, проехали, ладно? — вздыхает Глеб. — Это не твои проблемы.

— Как это не мои? Это я во всём виновата…

— Послушай, мелкая, ты ни в чём не виновата, просто впредь постарайся избегать компаний, где будет крутиться твой бывший Ромео. Не обещаю, что в следующий раз я вообще смогу остановиться, чтобы его не убить. Разбираться, виноват он или нет, тоже не буду.

Его лицо вновь напрягается и становится суровым, брови сходятся к переносице. Я обещаю себе, что впредь буду поступать именно так, как Глеб того просит, чтобы никогда не подвести его и не прибавить проблем. Я же взрослая девочка? Он не мой родитель — он мой мужчина.

Воронцов сильно сжимает ладонями мои ягодицы, утыкается лицом в шею, царапает щетиной нежную кожу, которая отзывается на каждое его движение. Мои трусики намокают, низ живота привычно тяжелеет.

Я обнимаю его руками за плечи и подставляюсь под поцелуи. Как он и обещал, губы не трогает. Снимает с меня бежевый пиджак, небрежно бросает его на пол и начинает расстёгивать пуговицы на рубашке. Они мелкие, а пальцы у Глеба крупные, поэтому он не всегда успешно справляется с задачей.

— Сними, — раздражённо говорит он и упирается спиной в стену, закидывая руки за голову и нетерпеливо наблюдая.