Ольга Денисова – Учитель (страница 25)

– Мам… – Нечай взял ее за руку, – не надо, а?

– А что «не надо»? Дарена его будет хвостом крутить, а моего сына в Рядке и за жениха считать перестанут?

– Тоже мне! Жених! Ни кола, ни двора! – фыркнула Полева.

– Не болтай! Пополам дом разделю, если Нечай жениться задумает, – мама хлопнула по столу маленькой ладонью, и Нечай не понял – она хочет Полеву напугать или на самом деле собирается это сделать.

– Да кому он нужен, бездельник этот?

– Замолчи лучше! Его Туча Ярославич дьяконом сделает, да любая за него с радостью пойдет!

– Побежит! На восемь рублей в год детей не прокормишь!

– Да не век же он дьяконом будет! И батюшкой, глядишь, станет! – с гордостью ответила ей мама.

Мишата глянул на Нечай исподлобья, но тот уткнулся в тарелку.

– И староста ему работу дал, и еще даст! – мама подняла подбородок и посмотрела на Полеву сверху вниз, – никто в Рядке писать не умеет, только мой сыночек!

После обеда Мишата топил баню, и как бы Нечаю ни было плохо, от такого удовольствия он отказаться не мог. Первыми обычно мылись Мишата с Нечаем и старшими мальчиками, потом Полева с девочками, а последней мама мыла Кольку – она любила попрохладней.

Мальчишки долго жаркого пара не выдерживали, Мишата гнал их во двор и обливал ледяной водой, которую ведрами черпал из бочки. Ребята визжали и запрыгивали обратно в парную, шлепая грязными пятками по выскобленному добела полу. Нечай смотрел за братом в окно – от большого красивого красного тела шел парок, Мишата выплескивал на себя воду ведро за ведром, тряс мокрой кудрявой головой, и от него во все стороны разлетались брызги, а потом парок поднимался над ним снова, словно внутри него кипела кровь.

Нечай грелся на самом верхнем полке и не понимал, как можно добровольно вылить на себя ведро ледяной воды. Если тело Мишаты отдавало тепло, словно горшок с горячим борщом, то в теле Нечая тепло растворялось, впитывалось внутрь и ни капли не выпускало наружу.

– Дядя Нечай? – спросил Гришка, – а тебе что, совсем не жарко?

– Мне хорошо, – улыбнулся Нечай ему в ответ.

– Я так не могу, – вздохнул Митяй, – я б уже умер, наверно.

– Дядя Нечай, а когда ты нас грамоте начнешь учить?

– Да хоть прямо сейчас, после бани.

– Правда? – Гришка обрадовался, – тогда я уже выхожу!

– И я! – пискнул Митяй.

– Не спешите! Я-то посижу еще!

Мишата, фыркая, как конь, ввалился в парную, потом драл раскрасневшиеся тела мальчиков жестким мочалом, снова обливал их и себя ледяной водой – Нечай не чувствовал желания выйти во двор.

– И не жарко тебе? – Мишата, выставив чистых сыновей в предбанник, поддал пару.

– Неа, – Нечай покачал головой.

– Давай-ка я веничком по тебе пройдусь, может, согреешься?

Сухой, терпкий пар пошел вверх, и начал оползать по стенам, обволакивая тело пощипывающим блаженством.

– Пройдись, – Нечай повернулся на живот и вытянулся.

– Эх, держись! – крякнул Мишата, макая веник в ушат, – ты еще у меня пощады запросишь!

– Рука отвалится, – хмыкнул Нечай.

Кто сказал, что в аду жарко? Жарко в раю. И для того, чтобы туда попасть, умирать не требуется. Шепелявые дубовые листья гоняли по телу горячие струи пара, со лба Мишаты катился пот, он хлестал веником со всего плеча. Блаженство. Полное, абсолютное счастье. Что еще надо от этой жизни?

– Ну? – взмолился Мишата.

– Хорошо… – рассмеялся Нечай.

– А вот я еще пару поддам!

– Давай.

Вода зашипела на раскаленных камнях диким котом, и каменка выплюнула ее в стену сухим паром.

– Ох, держись! – Мишата снова макнул веник в кипяток, и его брызги рассыпались по спине, – неужели не жарко?

– Хорошо, – кивнул Нечай, жмурясь от счастья.

На этот раз брат быстро выдохся – побежал во двор, обливаться водой. Потом Нечай парил Мишату веником, потом они просто сидели на полке и вдыхали мокрый осиновый запах бани. Нечай поворачивал лицо к печке и чувствовал, как от камней волнами идет жар, и воздух от этого жара подрагивает и колышется.

– Рассказал бы, где был, что поделывал после того, как из школы сбежал, – вдруг сказал Мишата. Раньше он никогда об этом не спрашивал.

Нечай покачал головой.

– Думаешь, я про тебя думать буду плохо? – Мишата всмотрелся Нечаю в лицо.

Нечай снова покачал головой:

– Нет. Просто не хочу. Зачем тебе?

– Я тебя маленьким всегда вспоминаю. Ты совсем не такой был. Улыбка ясная такая, как солнышко… Вот и хотел узнать, где же это жизнь тебя так искалечила? Я ж тебе брат родной, как-никак, не чужой человек.

Нечай покачал головой еще раз – что бы он сказал Мишате? Да и язык бы у него не повернулся говорить о том, где он был и что делал.

– Эй, парень… – Мишата вдруг испугался, – а иди-ка ты отсюда подобру-поздорову…

Нечай не понял и посмотрел на брата вопросительно.

– У тебя кровь из носа течет. Допарился!

Нечай потрогал разбитый нос и посмотрел на пальцы – а он-то думал, это катится пот…

День седьмой

Щека плотно прижимается к сырой глине пола, Нечай лежит на нем ничком. В яме так тесно, что нельзя вытянуть ноги, зато потолок из наката бревен уходит вверх и теряется в полутьме. Нечай открывает глаза, услышав рядом странную возню: две тощие серые крысы с голыми, шелушащимися хвостами жрут кусок хлеба, который кинули ему через дырку в потолке. Как они попали сюда? Впрочем, никакой разницы… Одна из крыс замирает, чувствуя на себе его взгляд и медленно, угрожающе поворачивает голову. Блестящие выпуклые бусины ее глаз скользят по лицу Нечая – крыса его не боится. Она смотрит брезгливо, равнодушно, и готовится в любой момент отразить нападение. Нечай не хочет есть, он хочет пить. Он всегда хочет пить, наверное, поэтому не чувствует голода. Его рука лежит в трех вершках от куска хлеба, который невозмутимо грызут крысы. Стоит ли шевелить рукой ради этого куска? Нечай мучительно собирается с духом: боль притупилась настолько, что он сумел задремать, а малейшее движение снова разбудит ее – жгучую, свербящую и бесконечно долгую.

Все равно надо попить, а это гораздо трудней, чем подобрать кусок хлеба: зачерпнуть воды из ведра, которое кажется безмерно высоким, и не выплеснуть воду на пол, и поднести кружку ко рту…

Рука отказывается ему подчиняться. Он хочет приподнять ее, но рука не двигается. Нечай думает, что он уже умер, и рука теперь ему не принадлежит. Эта мысль бьется в голове паникой: он не хочет умирать. Он лежит в глубокой, тесной земляной могиле, и не хочет умирать! Из горла рвется мокрый клокочущий звук – вместо крика. Крысы перестают жевать и смотрят на него удивленно: что это тут тревожит их трапезу? Бешеная злость красными пятнами расползается перед глазами, Нечай стискивает кулак и изо всей силы бьет им по куску хлеба, надеясь задавить голохвостых мразей. Крысы проворно отпрыгивают в стороны и щерятся, словно собаки. Острая боль вспыхивает на спине, но Нечай не хочет ее знать, и бьет кулаком в оскаленную, двузубую морду, промахивается, бьет снова: кулак беспомощно тычется в пол. Крыса смотрит на него снисходительно, оскал исчезает, и обе твари прячутся в углу за ведром.

Теплая, немного колючая овчина под ободранной щекой кисло пахнет домом. Красные пятна еще ползают перед глазами, злость еще бьется в груди, часто и гулко отдаваясь в ушах. С баней он явно перебрал: сердце до сих пор стучит быстро и неровно.

Из всех воспоминаний это – самое страшное. Когда он бежал с солеварни, в колодках, с кандалами на руках, то не сомневался, что избавится от них, стоит ему только оказаться за стеной острога. Нечай так отчаянно хотел за эту стену, что она не стала для него препятствием. Он не прошел и десятка саженей, как его заметили с башенки на монастырской стене – цепи гремели на нем на всю округу. Тогда он ничего не боялся, кроме возвращения на солеварню, к бесконечно поднимающейся вверх бадье с рассолом, к тяжелому вороту со шлифованными рукоятями. Он не знал, что может быть хуже этого, но выяснилось – может. Намного хуже: кнут и яма.

Как он остался жив? Он не мог шевелиться, не мог глубоко дышать, даже стоны усиливали боль. И все время хотелось пить. Ему оставляли ведро воды на неделю, но достать из него воду было непосильной задачей. В яме было тесно, сыро и холодно, несмотря на летнюю жару. Особенно ночью, когда ни лучика света не проникало в махонькое отверстие в потолке. Раны гноились и с каждым днем болели все сильней. Он не считал дней, но воду в ведро доливали трижды, прежде чем Нечая вытащили наверх. Хотя он уже не сомневался, что его бросили тут умирать. В ранах на спине завелись черви… Оказывается, не нужно быть покойником, чтоб, лежа в могиле, стать их пищей. Червей быстро вывели «хлебным вином» пополам с уксусом, кое-где прижгли гнойники, и через полтора месяца Нечай поднялся на ноги – чтоб отправиться на рудник. Что ж, от бадьи с рассолом, ползущей вверх, он избавился…

Далекий монастырь был богат. Перед последним побегом до Нечая доходил слух, что земли, богатые железной рудой, у монахов собираются отобрать и поставить там завод с большими домницами. Монахи не хотели знать никаких новых начинаний, они и соль добывали, как триста лет назад, и низкие, мелкие домницы до сих пор раздувались ручными мехами, с одного края, отчего железо у них получалось плохое, нековкое, хрупкое, а варить чугун не хватало тепла. Царям требовался чугун, и государственные люди выискивали руду все дальше и дальше на востоке. А тут – разработанный рудник, и ветхозаветные способы добычи.