Ольга де Бенуа – Время дождя. Парижские истории (страница 4)

– Я из Красноярска. Учусь в Сорбонне.

– А что ты там учишь?

– Всякую ерунду. Коммерцию, право, политику, экономику, языки… В основном учусь учиться.

– Это должно быть полезно.

– И чертовски скучно.

Полина продолжала фотографировать Яна. Она наводила на него свой объектив, Ян улыбался и спокойно ждал, когда она сделает очередной исторический снимок.

– Всегда мечтал о личном папарацци, – сказал Ян.

– Мечты сбываются. Я потом пришлю тебе снимки.

Колокола и июньский зной

В июне воздух на набережной Сен-Мишель становится искрящимся и звонким, как хрусталь. Летний зной укутывает оголенные плечи шалью, и прохожие бредут в этом звенящем мареве, и вы бредете вместе с ними, переполненные до краев мелодией лета. Когда звенят колокола собора Парижской Богоматери, вы на секунду замираете на месте, застигнутые врасплох этим звоном, как будто вас вдруг окатили ведром колодезной воды. Время становится ломким, как слюда, и крошится в гулкий сосуд, в котором прячется ваша душа. Пространство собирается в пружинистый клубок, в центре которого находитесь вы, и душа бьется об эту невидимую преграду, трепещет, как пойманная птица, и звон накатывает на вас снова и снова, и вас качает на невидимых качелях так, что становится трудно дышать.

И вдруг вас отпускает, пружина распрямляется, и вы летите по взятой взаймы вечности, заблудившись во времени и пространстве, и мысли и грезы кружат вас, как когда-то кружили на этом самом месте какого-то средневекового мечтателя под звуки тех же самых колоколов.

Звенят колокола, и по вашему телу будто проносится хрустальный вихрь. Безумный музыкант, который прячется где-то глубоко в вашей душе, поднимает лохматую голову, прислушивается и с надеждой вглядывается в окно чердака, чувствуя – освобождение близко. Он смотрит своими шальными глазами – через ваши.

Обычно звон колоколов настигает вас в полдень. Вы идете по набережной Сен-Мишель, вглядываясь мечтательно в зеленые лотки с книгами, задевая прохожих. И вот перед глазами предстает растворяющийся в воздухе, прозрачный Нотр-Дам. В летний зной собор кажется пожелтевшим кружевом, вплетенным в вечность. И в эту вечность проваливаетесь и вы, окутанные звенящим зноем, застигнутые врасплох колокольным звоном, бестолковые и мягкие, как перчатка, которую мнут в смятении нежные руки.

И вы бредете дальше по своим делам, несете в себе ощущение праздника, как будто у вас в руках бокал белого вина, который вы боитесь расплескать. Вам чудится, что отныне все в вашей жизни будет правильно, так, как и должно быть, и что вы никогда не забудете это ощущение сопричастности к чему-то большему, чем вы сами.

Но это чудо свершится, если как в древнегреческой трагедии сойдутся в единстве время, пространство и душа.

***

Полина и Ян подошли к собору. Его узорчатый силуэт впечатывался в прозрачный желтоватый воздух, как старая открытка в потрепанном альбоме. Нотр-Дам казался таким невесомым, что было трудно поверить: для строительства этого изящного здания потребовались века и несколько поколений рабочих. Собор будто парил в воздухе. Вокруг него на площади сбились в кучу туристы, торговцы, голуби и фонари.

Наступил полдень, и над набережной Сен-Мишель пронесся оглушительный колокольный звон, сметая все на своем пути. Полина вдруг, будто подхваченная порывом, схватила Яна за руку и побежала, потянула его туда, под звон колоколов, прямо в серую гущу голубей, облепивших площадь. Ян, смеясь, следовал за ней. Голуби взлетали под их легкими шагами и взмывали вверх легкой темной тучей.

Ян и Полина зашли внутрь. После яркого солнца и одуряющей жары, их как будто укутало мягким влажным сумраком, многовековой прохладой и тишиной. Ни времени, ни пространства в храме не существовало, все как будто плыло в млечной туманности, через которую двигались люди, даже не люди, а духи этих людей. Держась за руки, Ян и Полина медленно продвигались вперед, следуя за сумрачной толпой, в плену призрачных звуков и мелодий, и когда они, так же следуя за течением, обошли храм и вышли наружу сквозь тяжелые узорчатые двери, мир за его пределами оказался таким реальным, как будто с их глаз сдернули легкое покрывало.

– Это один из самых прекрасных соборов, которые я когда-либо видел, – пробормотал потрясенный Ян. – С ним могут сравниться только соборы в Милане и в Барселоне.

– Да, они прекрасны, – согласилась Полина. – Но Нотр-Дам лучше всех.

Они пошли по улице вдоль сувенирных лавок и кафе.

– Я знаю один классный бар здесь неподалеку, – сказала Полина. – Вернее, не бар, а брассерию. Там можно выпить кофе или что-нибудь покрепче. Можно даже перекусить.

– Почему бы и нет, – сказал Ян.

– Мы туда часто ходим с друзьями.

И она отвела его в свое любимое место неподалеку от Нотр-Дам.

Что общего у виноторговца и угольщика

Любимая брассерия Полины называлась «О Бунья». Впрочем, как и многие парижские бистро и кафе. Буквально это означает «У торговца». Когда-то словом bougnat (по-другому auvergnat) нарекли иммигрантов из Оверни. Еще в XIV веке они начали покидать родные земли из-за многочисленных сельскохозяйственных кризисов, переезжали в столицу целыми семьями и, как водится, делали там тяжелую и малооплачиваемую работу, которой брезговали сами парижане. В XVII веке овернцы подрабатывали носильщиками воды для ванных комнат, а когда в парижских домах появился водопровод, занялись мелкой коммерцией – торговали вразнос углем, дровами и спиртными напитками. Держались они сплоченно, работали тяжело и некоторым удалось даже разбогатеть. Во время Второй Империи овернцы начали открывать в Париже мелкие лавки, в том числе брассерии (нечто среднее между баром и рестораном), в которых продавали не только спиртные напитки, но и уголь, и дрова. К примеру, муж занимался доставкой топлива для клиентов, а его жена разливала вино и пиво. Именно в то время и появилось слово «бунья» – от charbonnier («угольщик») и auvergnat («житель Оверни»). Оно прижилось, и его стали использовать для обозначения всех парижских кафе, которые принадлежали овернцам. Многие кафе и бистро в Париже вплоть до XX века принадлежали «парням из Оверни».

Полина рассказывала Яну эту историю об овернцах, пока они ждали заказ. Когда Ян слушал (а он был из тех редких людей, кто слушает больше, чем говорит), он слегка склонял голову набок, будто пытался посмотреть на собеседника под другим углом. Именно так он смотрел на Полину. Она оживилась, лицо ее раскраснелось, глаза сияли.

– Эти овернцы прямо как мы с тобой, – наконец сказал он. – Пытаются найти лучшее место под солнцем, пока не поймут, что солнце должно быть где-то внутри, а не снаружи.

– А у тебя солнце внутри или снаружи? – поинтересовалась Полина.

– Стараюсь, чтобы было внутри, но не всегда получается. Слишком многое зависит от внешних обстоятельств.

– Ох уж эти внешние обстоятельства… А чем ты занимаешься вообще?

– Изучаю экономику в бизнес-школе, – сказал Ян. – Подрабатываю частными уроками английского, а еще тренером в спортзале.

– Глядя на тебя, я бы скорее сказала, что ты – музыкант.

– Почему?

– Есть что-то такое в глазах. Как будто одна нота в правом глазу, а вторая – в левом.

– Быть музыкантом, конечно, интереснее, чем учиться в бизнес-школе, – рассмеялся Ян. – Но я и вправду пишу музыку. В основном электро.

– Дашь послушать?

– Конечно.

– А почему решил переехать в Германию?

– Нравятся немцы, их четкость. В их жизни все настолько упорядоченно, подчиненно системе, что с ними не пропадешь. А ты почему во Франции?

– Нравятся французы. Их нечеткость, беспорядочность, отсутствие системы. С ними не заскучаешь.

Ян рассмеялся.

За последние несколько лет «О Бунья» сменил несколько хозяев, но дух места оставался тем же. Это была самая настоящая брассерия: ресторан с прилегающим к нему баром. Бар был небольшой – стойка и несколько круглых столиков с высокими табуретами. Здесь подавали недорогое пиво и вино, а также тарелки с сырами и колбасами. Поскольку заведение стояло немного в стороне от основной улицы, чаще всего здесь бывали все-таки завсегдатаи, а не туристы, живущие на соседних улицах рабочие, безработные, студенты и просто бездельники. Здесь читали газеты, играли в карты, шахматы, шашки и лото – настольные игры стояли на отдельной полке над головой бармена, и он подавал потрепанные коробки каждому желающему, а если занять стратегическое место – столик справа от барной стойки – до игр можно было дотянуться рукой, не отрываясь от своего стакана. Любой мог также полистать старые карты с описанием вин и виноградников в Нормандии и Бургундии. В ресторане внизу была недурная кухня.

– Мне нравится бывать здесь, – сказала Полина. – Здесь та же атмосфера, что когда-то была в старых заведениях Парижа, до того, как Осман снес их все подчистую.

– Да, здесь хорошо, – согласился Ян. – А кто это – Осман?

– Барон Осман. Очень был упорядоченный человек, знал, чего хочет, прямо, как твои немцы.

– Интересно было бы взглянуть на Париж до Османа.

– Это был совсем другой город, – вздохнула Полина. – Город утраченных иллюзий. Мне бы хотелось в нем побывать.

Они поговорили о жизни. Пока Полина цедила свою пинту пива, заедая ее орешками, Ян пил вино и рассказывал о себе.

Он много занимался спортом – не только из-за работы. Ходил в тренажерку. Бегал. В свободное от работы и учебы время играл на гитаре, писал музыку. В Германии ему нравилось, но и свой родной Санкт-Петербург он тоже любил и не против был туда вернуться. Просто в Мюнхене, как он объяснил, лучше обучали тому, что его интересовало, да и хоть недолго пожить в другой стране – это такая школа жизни, которую стоило бы пройти каждому.