Ольга Дашкова – Ёлочка, беги! (страница 3)

– Чего уставилась?

Коза издает звук, который можно перевести как «городская дура».

– Взаимно.

И тут из того же двора выходит мужчина. Высокий, широкоплечий, в растянутой жилетке поверх свитера. Волосы торчат, щетина трехдневная, взгляд сонный.

– Маруська! – кричит он козе. – Брось ее шарф!

Опускаю глаза. Коза уже жует конец моего шарфа.

– Это ваша коза?!

– Моя, – мужчина подходит ближе. – Вы та самая? Из Москвы?

– Как лестно звучит «та самая». Да, я та самая.

– Замок влево, дернуть, пнуть коленом.

– Что?

– Инструкция. Единственный способ открыть эту дверь, – почти улыбается. – Добро пожаловать в Сосновку.

Налево, дернуть, пнуть. Срабатывает.

– Евгений, – говорит он мне в спину. – Можно Жека. Сосед.

– Татьяна, – отвечаю, не оборачиваясь. – Можете не беспокоиться, я ненадолго.

– Угу. Все так говорят.

Захожу в дом. Темно, холодно, пахнет деревом и чужой жизнью. Прислоняюсь к двери, закрываю глаза.

Десять дней. Всего десять дней.

Глава 2

21 декабря, Сосновка.

Минус 17, если верить термометру на сарае, и минус «да какая, к черту, разница» по ощущениям. Красота.

Стою у окна и смотрю, как в доме Михалны мигает свет. Мигает, потому что московская дергает за выключатель туда-сюда, видимо, проверяя, работает ли электричество. Работает. Иногда. Когда захочет.

Добро пожаловать в мой мир, дорогуша.

Маруська тычется мордой мне в бедро, требуя внимания. Или еды. Или и того, и другого, с козами никогда не угадаешь. А я рассеянно чешу ее за ухом, продолжая наблюдать.

Свет перестает мигать. Потом гаснет совсем. Потом снова загорается.

– Выключатель в коридоре заедает, – говорю в пустоту. – Нужно дернуть вверх, а потом вниз. Но ты же не спросишь, правда?

Маруська блеет. То ли соглашается, то ли предлагает сходить и показать. С нее станется, она уже дважды за вечер пыталась сбежать к соседнему дому. Что-то в этой московской козе ее зацепило. Наверное, шарф. Или запах городского отчаяния. Козы такое чуют.

Последние пять лет я живу в деревне, где население составляет пятьдесят два человека, есть одна коза с дурным характером и один магазин, который работает, «когда Люся проснется».

Не то чтобы я планировал такую жизнь.

Пять лет назад я был совсем другим человеком. Жил в Питере, открыл крафтовую пивоварню с дурацким хипстерским названием «Хмельной кот», носил бороду и думал, что понял эту жизнь.

Не понял.

Пивоварня прогорела за восемнадцать месяцев. Сначала проблемы с арендой, потом проверки. Потом партнер, который оказался не партнером, а редкой сволочью, умеющей подделывать подписи. Потом кредиты, которые нечем платить.

А потом позвонила мама и сказала, что отец умер.

Инфаркт. Прямо в поле, на тракторе. Не дождался «скорой», да она бы и не успела, сорок километров по проселочной дороге. Степаныч нашел его только через три часа.

Я приехал на похороны и остался. Сначала на неделю. Потом на месяц. Потом перестал считать.

Через год мама уехала к сестре в Тверь. Сказала, что больше не может здесь находиться, каждый уголок напоминает о прошлом. Я остался с дядей Митей, братом отца, который слишком много пьет, еще больше философствует и почему-то считает меня ответственным за всех коз, кур и теплицы в радиусе километра.

Может, так и есть.

– Жека! – доносится голос дяди Мити из кухни. – Ты там что, примерз к окну или как?

– Или как, – отвечаю, не оборачиваясь.

– Я блины приготовил. Иди ешь, пока горячие.

Иду. Дядя Митя сидит за столом, перед ним тарелка с блинами, банка сметаны и початая бутылка чего-то мутного. Самогон, надо полагать. Или, как он это называет, «лекарство от зимней хандры».

– Видел новенькую? – спрашивает он, пододвигая ко мне тарелку.

– Видел.

– И как?

– Никак. Городская. Приехала статью писать. Через десять дней уедет.

Дядя Митя хмыкает, разливая «лекарство» по рюмкам.

– Симпатичная?

– Не смотрел.

– Врешь.

Вру. Конечно, вру.

Я заметил и темные волосы, собранные в растрепанный хвост, и глаза, серые, сердитые, с огоньком. И то, как она разговаривала с козой на «вы», словно та была налоговым инспектором, а не животным весом в сорок килограммов с интеллектом табуретки.

Но дяде Мите об этом знать необязательно.

– Симпатичная, – констатирует он, не обращая внимания на мои возражения. – Правда, городская. Но глаза умные. И фигура что надо.

– Дядь Митя.

– Что? Я ж не слепой. Еще не настолько стар, чтобы не видеть.

– Она типа журналистка, приехала на десять дней, Любовь Ивановна так сказала, они созванивались. Напишет свой экотуризм и уедет обратно в Москву, к своему латте и теплому сортиру.

Дядя Митя смотрит на меня, прожигая взглядом насквозь, как рентгеном.

– Катька тоже уехала, – спокойно говорит он. – И что?

Катька. Вот кого не стоило вспоминать.

Катерина приехала в Сосновку три года назад. Фотограф искала «натуру» для какого-то проекта. Осталась на месяц, потом на два, а потом мы как-то незаметно начали просыпаться в одной постели.

Она продержалась до первых серьезных морозов. В ноябре собрала вещи и сказала: «Жень, ты хороший, но я так больше не могу. Здесь нет жизни. Здесь выживание».

Уехала. Не оглянулась.

Я тогда неделю пил с дядей Митей, потом перестал. Жизнь продолжалась: козы требовали еды, теплицы требовали внимания, снег требовал, чтобы его убирали. Некогда было страдать.

– Не хочу об этом говорить, – обрываю его.

– Как скажешь, – дядя Митя пожимает плечами и опрокидывает рюмку. – Только знаешь что? Баба как печка. Если правильно растопить – всю зиму греет. А если неправильно – угоришь.