Ольга Дашкова – Вишенки для Грозного (страница 3)

– Заткнись, – сказал я ему.

Ночью лежал на спине и смотрел в потолок. Думал о том, что осколок сегодня почти не давал о себе знать, значит, хорошая была работа, физическая, правильная. Думал о том, что надо бы съездить в районный центр, докупить кое-что по хозяйству. Думал о том, что дед, наверное, знал, что делал, когда оставил мне этот дом, может, чувствовал, что внуку придется когда-нибудь спрятаться от самого себя в тихом месте.

О пирогах я не думал. О соседке – тоже. Я очень старательно о них не думал. Примерно до двух ночи.

Утром, выйдя на крыльцо с кружкой кофе, я увидел у своей двери маленькую банку. Темное стекло, жестяная крышка, завязанная сверху кусочком синей ткани в горошек. Без записки, без подписи. Просто стояла, как будто всегда тут стояла.

Поднял банку, поднес к свету. Вишневое варенье. Густое, темно-красное, с целыми ягодами внутри. Появилось в шесть утра, пока я спал. Пришла, поставила и ушла, тихо, без свидетелей, без расчета на благодарность.

Я стоял на крыльце с банкой варенья в руке и чувствовал, как что-то внутри, хорошо укрепленное, тщательно выстроенное за восемь долгих месяцев, дает едва слышимую, совсем маленькую, но совершенно отчетливую трещину.

«Это война, – понял я. – Она воюет вишнями, пирогами и футболкой, прилипшей к телу».

Открыл банку. Сунул внутрь палец, потом облизал его. Варенье было таким, что я закрыл глаза. Господи, это было не варенье, а эликсир счастья. Ну и соседка, ну и Алевтина. На все руки мастерица, а что за тело!

Так, Марат, только не думай о теле!

Глава 4

Алевтина

Варенье поставила в шесть утра.

Это был спланированный маневр, который я сама отказывалась называть маневром. Просто варенья много, банок много, куда его девать – непонятно, бабушка каждое лето закрывала по тридцать штук, как будто готовилась к осаде. Вот и пусть человек берет. По-соседски. Никакого умысла.

Поставила банку под его дверь, развернулась и почти побежала обратно через росистую траву в тапках, в ночной рубашке, с растрепанными косами. Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах. Это было глупо, смешно и совершенно неприемлемо для тридцатилетней разведенной женщины, которая сама себе хозяйка.

Дома я залезла обратно под одеяло и долго смотрела в потолок.

«Алевтина Станиславовна, – сказала я себе строго, – ты поставила человеку варенье. Не объяснение в любви, не нижнее белье на крыльцо – варенье. Успокойся».

Успокоилась примерно к восьми утра. Когда встала печь оладьи.

День выдался жаркий, такой, когда воздух над огородом дрожит, и даже мысли становятся медленными и тягучими, как смола. Я прополола грядки до полудня, потом сдалась, умылась холодной водой и решила идти на реку.

Собралась быстро: полотенце, книга, шляпа из бабушкиного комода, соломенная, с выцветшей лентой. Сарафан надела мой любимый, с вишнями. Он легкий и широкий, в нем не жарко. Косы убрала под шляпу.

Выходила через калитку и совершенно случайно посмотрела в сторону соседнего двора. Марат колол дрова. Без футболки.

Я остановилась. У меня развязался шнурок на кедах, это было очень кстати. Я присела, начала завязывать. Медленно. Очень тщательно. Завязала. Развязала. Завязала еще раз, лучше.

За это время я успела рассмотреть следующее: широкие плечи с рельефом, который не нарисуешь в зале – это только от настоящей работы и настоящей жизни. Шрам почти через всю грудь, длинный, розовый. Движения точные, без суеты: замах, удар, чурка разлетается пополам с первого раза. Он ни разу не промахнулся. Ни разу не остановился передохнуть.

Шнурок был завязан идеально, поднялась и пошла на реку.

У реки я лежала на спине, смотрела в небо через соломенные поля шляпы и думала о руках. Не вообще о руках – конкретно. О том, как они держат топор. О шраме на груди. О том, что мужчина, который колет дрова молча и точно, без понтов и лишних движений, – это что-то такое, чего я давно не видела.

Костя дрова не колол. Костя вообще предпочитал, чтобы все было готово без его участия.

Я перевернулась на живот и раскрыла книгу. Прочитала одну страницу. Потом еще раз. Потом закрыла и уставилась на воду.

«У тебя проблемы Алевтина», – сказала я себе честно.

Вода согласилась – тихо плеснула о берег и промолчала.

***

Василий пришел в пять, как обычно по средам. Я его ждала, не с нетерпением, но без раздражения. Василий Кормухин был хорошим человеком, правильным. Вдовец уже три года, двое детей-подростков, Димка и Настя, работящий, непьющий, с руками и головой. Деревня считала нас почти парой, хотя мы об этом не договаривались.

Он пришел с ромашками и колокольчиками, поставил букет на стол, сел пить чай и начал рассказывать про комбайн, который третий день чинит. Я слушала, кивала, подкладывала ему пироги и оладьи. Он ел с удовольствием, Василий всегда ел с удовольствием, это в нем было хорошее, он умел ценить простые вещи.

Я смотрела на него и думала: вот он, готовый ответ на все вопросы. Надежный. Теплый. Дом у него большой, крепкий. Он смотрит на меня, по-настоящему смотрит, без задних мыслей, с прямой мужской нежностью, от которой не знаешь куда деться.

Все правильно. Все логично. И совершенно, абсолютно – мимо.

Не понимала почему. Злилась на себя за это. Костя оставил меня с убеждением, что я слишком много хочу, что нормальные женщины не выбирают, а берут, что дают, и радуются. Может, он был прав? Может, это я неправильная: сижу, смотрю на хорошего человека, и внутри тихо, как в библиотеке.

Ни одного лишнего удара сердца. Ни одного.

Василий ушел в половине седьмого, обещал завтра заехать, если комбайн запустят раньше срока. Я помахала ему с крыльца, зашла в дом и вдруг поняла, что устала. Не от него – от самой себя. От этого внутреннего суда, который заседает без перерыва.

Вымыла чашки, поставила тесто на завтра и открыла окно.

Гроза пришла в десять вечера.

Сначала – запах. Тот особенный, грозовой, когда воздух становится тяжелым и живым, и волосы начинают чуть вставать. Потом в березах за огородом зашумел резкий теплый ветер. Потом небо разорвало белым – раз, другой – и грянуло так, что задребезжали бабушкины банки на полке.

Всегда любила грозу. Сидела у окна, смотрела, как по стеклу бегут потоки, пила чай и думала, что летом в деревне все острее – и радость, и тишина, и одиночество. С потолка в сенях начало капать в половине одиннадцатого.

Сначала редко – кап, кап, – потом быстрее. Я нашла таз, поставила под струйку. Нашла второй, потекло в другом месте. Полезла за третьим, уронила его, громко сказала все, что думала про бабушкину крышу, про лето, про свою жизнь в целом, и тут в дверь постучали.

Я открыла.

Марат стоял на крыльце мокрый насквозь, тельняшка прилипла к телу, с берета текло, в руке он держал молоток и какую-то рейку. Смотрел на меня, на таз за моей спиной, на второй таз, на мое лицо.

Ничего не сказала про то, что поздно. Что гроза. Что мог бы не приходить.

– Где еще течет?

Молчала секунду. Почему-то горло перехватило, глупо, совершенно по-детски.

– Вон там, – показала. – И там, в углу, немного.

Он кивнул и полез на чердак. Я стояла внизу, подавала инструменты, когда просил, держала фонарик и слушала, как он работает – ровно, без суеты, без жалоб на дождь, который лил в открытый чердачный люк прямо на него. Молоток стучал ритмично и уверенно. Сверху летели щепки и капли воды.

Я думала о том, что Костя за десять лет не починил ни одной текущей трубы. Говорил – вызови мастера, я не умею, у меня другая специализация. Специализация у него была – лежать на диване и объяснять мне, что я делаю не так, дополнительно критикуя мою внешность.

Марат слез через сорок минут. Мокрый совершенно, с щепкой в волосах. Посмотрел на потолок.

– До утра продержится. Завтра при свете посмотрю нормально.

– Спасибо, – сказала. – Чай будете?

– Нет.

И ушел в дождь. Просто развернулся и пошел через темный двор, не оглядываясь. Я долго стояла у закрытой двери.

Потом достала телефон и написала сестре Ленке в Москву: «Тут сосед есть. Десантник. Крышу починил в грозу».

Ленка ответила через тридцать секунд: «Замуж».

Убрала телефон. Легла в кровать. Смотрела в потолок – теперь сухой, молчащий. И поняла вдруг совершенно отчетливо: Василий приносит ромашки. Это хорошо и правильно – и совсем не то.

А этот пришел в ливень с молотком. Ничего не спросил, ничего не попросил. Просто починил и ушел в темноту, как будто так и надо. Сердце билось громко, неровно, совершенно неприлично.

«Ленка права», – подумала я.

Глава 5

Марат

Утром я принял твердое решение: все, хватит.

Не в смысле «хватит жить», это было бы слишком драматично для человека, который только что съел банку варенья пальцем прямо на крыльце.

В смысле другого: хватит замечать соседку. Хватит смотреть сквозь щели в заборе, который я сам же заколотил, и правильно сделал. Хватит вставать в два ночи с мыслью о пирогах.

Хватит, Горюнов. Ты капитан ВДВ, ты прошел три командировки, ты умеешь держать позицию в условиях превосходящих сил противника. Противник весил килограммов девяносто, носил вишневый сарафан и умел печь пироги так, что у взрослого мужика отшибло волю.