Ольга Дашкова – Сдавайся Капитан, это Любовь (страница 6)

– Антон! Паразит!

Антон повернул голову. Потом снова повернулся к курам.

– Антон. Домой.

Антон встал, отряхнулся и пошел к выходу с участка. Сам, без конвоя, с таким видом, будто и так собирался уходить.

Он просто гулял. Вышел на ночную прогулку и теперь возвращается. Он сделал все, что хотел.

Мы шли обратно молча, ноги у меня горели. Я была в шортах, в одной кроссовке, вторая осталась в крапиве и была найдена Дмитрием, но он, как истинный зануда, ничего не сказал. У пруда я остановилась, Антон пошел дальше один, дорогу домой он знал лучше меня.

– Я хочу тебе кое-что сказать, – начала я.

– Говори.

– Ты невозможный человек.

Дмитрий молчал.

– Нет, я серьезно. Ты встаешь в полшестого. Составляешь расписание для огорода. Ночью слышишь, как засов на загоне скрипит, и ничего не говоришь, потому что у тебя в голове какая-то схема, которую я уже должна была проверить. Ты вытаскиваешь меня из крапивы с таким видом, будто это плановое мероприятие. Тебе вообще что-нибудь дается с трудом? Тебе вообще бывает неловко, страшно, непонятно, что делать?

Я замолчала, потому что сказала больше, чем собиралась, а это всегда неприятно, когда слова уже сказаны и вернуть их обратно невозможно.

Дмитрий смотрел на пруд.

– Бывает.

– Что?

– Страшно. Бывает.

Помолчал, вода в пруду тихо поблескивала, вокруг стояла тишина.

– Отец всегда держал все под контролем, – сказал Дмитрий. – Каждую точку, каждый участок, каждого человека в зоне ответственности. И все равно однажды не удержал. Человека потерял. Это был не его просчет, это была война, на войне по-другому не бывает. Но с тех пор он держит все под двойным контролем. Я с детства смотрел на это и думал: значит, надо держать еще крепче. Значит, если все контролировать, ничего не потеряешь.

Он повернулся ко мне.

– Я понимаю, что так не работает. Но это единственный способ, который я знаю.

Я этого не ожидала. Совсем не ожидала. Я ожидала колкого ответа или воинственного молчания, но не этого.

– Почему ты мне это говоришь?

– Потому что ты спросила честно. Я отвечаю так же.

Мы стояли у пруда. Было тепло, темно и тихо. Где-то вдалеке кричала ночная птица. Жжение в ногах почти прошло.

Он сделал шаг. Маленький, почти незаметный. Я почувствовала это раньше, чем осознала, расстояние между нами изменилось. Мужчина смотрел на меня, и в темноте его взгляд был не таким, как днем, не оценивающим, не отстраненным. Просто человеческим.

Вот сейчас. Прямо сейчас что-то происходит, и я не знаю, хочу ли я, чтобы это происходило.Нет. Я знаю. Именно поэтому мне страшно.

Отступила на шаг.

– Я не собираюсь быть твоим летним экспериментом, капитан Буров.

Он ответил не сразу. Смотрел на меня секунды три-четыре, так спокойно, без обиды, с таким выражением лица, которое я тоже не могла понять, и именно поэтому было страшно.

– Я не провожу экспериментов.

– Все так говорят.

– Я – нет.

Мы молча пошли домой в обход пруда. Антон уже сидел у ворот загона и ждал, когда его закроют, он завершил культурную программу и готовился к ночному отдыху.

Я закрыла засов, проверила дважды.

– Спокойной ночи, – сказал Дмитрий у калитки.

– Спокойной, – ответила я.

Зашла в дом, легла и уставилась в потолок.

Он сказал «я не провожу экспериментов» именно так, без интонаций, без прикрас. Просто сказал, и это было убедительнее любого красивого ответа.

Поэтому я отступила.Потому что если он не эксперимент, то что тогда?

Перевернулась на бок, за окном было тихо, в соседнем доме темно, ноги все еще немного жгло.

Спасибо, крапива. Очень полезное растение.

Глава 6 «Нештатная ситуация»

Дмитрий

Проснулся в восемь утра.

Это был удар под дых. Не в переносном смысле, а именно как удар. Резкое осознание, что что-то принципиально нарушено. Восемь утра!

Лежал и смотрел на часы, как смотрят на прибор, который явно сломан, но неловко в этом признаться.

Пять тридцать – норма. Шесть – допустимое отклонение. Восемь – это уже другой часовой пояс.

За окном деревня давно работала. Где-то стучал трактор, у Никитича лаяла собака, над прудом носились ласточки. Все это происходило без моего участия уже два с половиной часа.

Встал, умылся и поставил кофе. Потом стоял у окна и смотрел на улицу, пока кофе не перекипел. Ночь у пруда не давала покоя.

Не в том смысле, в котором это обычно говорят. В смысле буквальном: она мешала думать о чем-то другом, занимала место, на котором должны были находиться конкретные задачи.

Я хотел поцеловать Веронику.

Это был факт, который я зафиксировал, пока мы стояли в ночи, и который после этого никуда не делся, как гвоздь, забитый не в ту доску. Я сделал маленький шаг, почти непроизвольный. Она отступила. Сказала: «Я не собираюсь быть твоим летним экспериментом, капитан».

Сейчас я готов был сказать ей «Браво!», у двадцатилетней девчонки хватило ума остановить то, что могло произойти.

И в этих словах было столько собственного достоинства и такой точный диагноз ситуации, что я не нашел что возразить.

Потому что она была права. Четыре недели – это не время для чего-то настоящего. Это отпуск. Это деревня. Это временные переменные в уравнении, у которого нет долгосрочного решения.

Но я все равно хотел.

Это было хуже всего, не сам порыв, а его иррациональность. Я не делаю ничего без понимания последствий. Это не осторожность, это базовая логика. Действие без анализа последствий – это импульс, а импульс на службе стоит жизни. Это усвоил не из книг.

Почему-то именно здесь, в деревне, с дочерью жены моего отца, которая шумная, неуправляемая и которая совсем не в моем вкусе, эта логика давала сбой.

Вероника была хаосом. Абсолютным, последовательным, неисправимым хаосом.

Она снимала гусей в венках. Она лезла через заборы в крапиву без фонарика, в одной кроссовке, в коротких шортах. Она могла разбудить тебя в ноль часов тридцать минут из-за пропавшего гуся, а через пять минут стоять у пруда в темноте и говорить такие вещи, что у тебя перехватывало горло.

Она не боялась меня. Совсем. Ни тона, ни взгляда, ни молчания. Она смотрела на меня как на равного, как на человека, у которого можно потребовать честного ответа и получить его. Это был непривычный опыт. Не неприятный – непривычный.

Кофе я все-таки выпил. Невкусный, потому что перекипел, пока я стоял у окна и думал о вещах, о которых не следовало думать в рабочее время.

Потом вышел во двор.

На соседнем участке было тихо. Занавеска на окне Вероники задернута – спит. Антон сидел у калитки с видом гуся, который примерно понимает, что о нем думают, и в целом с этим согласен.

– Ты доволен? – спросил.