Ольга Чигиринская – Мир полуночи. Партизаны Луны (страница 39)
Это опять продолжалось меньше секунды. И исчезло, как не было. Но — было. Он помнил. Он уже давно ничего не забывал.
— Ты никак разозлился, грешник? — Монах осклабился и действительно стал похож на пса.
— А с чего бы мне раздабриваться? С лука твоего? С дурацких вопросов?! С того, что ты мне в душу лезешь?!
— Отлично. — Монах бросил остаток луковицы куда-то в угол, и Игорь по звуку определил точное попадание в жестяное ведро. — Эмоции возвращаются, грешник. Эмоциональный вакуум вообще явление временное и проходит само собой, даже если его не лечить. Я бы тебя так не погонял, но у нас времени мало, полнолуние сегодня. Ты готов бороться за себя и за нее?
Игорь почувствовал нечто вроде беззвучного безболезненного взрыва. Сукин сын. Господень сукин сын. Злил его, выводил из себя нарочно. Знал, что если он просто так скажет, что эмоции восстанавливаются, Игорь не поверит. Зараза.
— Как? — спросил он. — Только не говори, что я должен поверить в Бога и еще пять невозможных вещей еще до завтрака.
— До завтрака, грешник, нам никто времени не даст. Максимум до ужина.
— В черта я уже поверил. Дальше как? Ну, помог Он этим ребятам — спасибо огромное. Я без шуток, я благодарен. И за то, что деревня правильная, и за то, что знающий человек на месте оказался, и за то, что помогло… Но где Он был, когда какая-то паскуда Милену инициировала? Ну вот где? Я не в счет, я б его в той гостинице не услышал, хоть криком Он кричи. Но она-то, она ж золото была, а не женщина. Даже такая, как была… Где, к черту, ОН БЫЛ?
Монах показал на распятие, висящее над Игорем.
— Там. Понимаешь, такова цена нашей с тобой свободы. И ее свободы. У нас нет выбора — жить нам сейчас в мире со злом или в мире без зла. У нас есть выбор — занять какую-то позицию по отношению к этому злу. Либо это решение противостоять ему даже ценой жизни, либо это… Делийский пакт… Ты знаешь, что такое Делийский пакт?[73]
Он знал. Он был выше, много выше уровня сверстников: стереофильмы, моби, танцпол, игровые симуляторы… О-о, наш Игорек читает книги! Он мог разговаривать цитатами. С девушкой, которая не опознавала с ходу «Капитанскую дочку» и не могла подхватить игру, он даже не спал — ведь и в постели нужно о чем-то поговорить. А броская внешность и вызывающая восторженный писк профессия позволяли придирчиво выбирать из вешающихся на шею кандидаток…
Но что там — внутри? Где заканчиваются бесчисленные роли, сыгранные им для себя и других, и начинается настоящий Игорь?
— Договор, — сказал читавший книжки Игорь, — с крокодилом о том, кого ты ему сдашь сегодня, чтобы он съел тебя завтра. Я бы согласился с тобой, брат, — он изо всех сил постарался не подчеркнуть это слово интонацией, — в своем мире. В мире, где чудес не бывает. А вот в твоем, где одних вытаскивают, а других оставляют там, где никого оставлять нельзя… В твоем мире — извини.
— У нас с тобой один мир. То, что она с тобой сделала и что раньше сделали с ней, — это тоже чудо, только плохое, недоброе. И это тоже цена свободы. Ты не один. Каждый из нас, освободившись, оставил кого-то в тюрьме. Бог может все, грешник. «Все» — это следует понимать буквально. Но, по всей видимости, тебя Он очень настойчиво приглашает к соучастию. Ты был готов спуститься за ней в ад — поэтому именно тебе дано время на подготовку прорыва обратно. Понимаешь?
— А она… — Игорь облизал губы, — она спустилась за мной в ад…
— В твоей ориентировке сказано, что ты однажды бежал из-под стражи. Это она, да?
— Да. Понимаешь, она точно знала, что я промолчал. Меня бы не отдали в лабораторию, если бы считали, что я заговорю. — Он погрыз губы. — Я-то как раз в тот момент что угодно готов был сказать, чтобы меня напоили. Но видно, так сыграл им крутого парня, что убедил — и они меня списали. Она знала, что для нее опасности нет. И бросила все, чтобы не бросить меня.
— Ты понимаешь, что теперь твоя очередь? Тебе дан шанс. Тебе. Ты один можешь вывести ее из мрачного места, где плач и скрежет зубовный. Никого другого она не услышит и ни за кем другим не пойдет. Между ней и окончательной гибелью стоишь ты. Ну что, сложишь ручки и дашь себе провалиться к чертям в беспомощном состоянии? Они будут рады.
Наверное, это и есть «удар милосердия». Обиды не было. Может быть, потому что вода опять сомкнулась, а может быть, потому что на… физиотерапевта не обижаются.
Монах улыбнулся.
— Как себя чувствуешь? — спросил он. — Готов снять фиксаторы? Нам для начала нужно пережить это полнолуние. — Монах посмотрел на часы. — И ты сейчас должен решить, как для тебя лучше: в фиксаторах или на воле.
Любой, кто работал хоть цирковые номера, хоть трюки, знает, как опасно полагаться только на снаряжение. И как опасно не полагаться на него вовсе. А самое опасное — работать с непроверенной аппаратурой: никогда не знаешь, что она выдержит и когда подведет.
— Брат…
— Михаил, — напомнил тот.
— Брат Михаил… а какой у тебя стаж? Ты ведь уже давно человек. Ты меня вообще удержишь?
— Твои кости только что срослись, — сказал монах. — Соединительная ткань не затвердела. В случае чего я тебя сумею снова поломать. А подстрахует брат Мартин. Кстати, вот и он. — В дверь бункера решительно постучали, брат Михаил встал и открыл засов.
Увидев силуэт, почти полностью загораживающий закатное небо, Игорь подумал, что страховки должно хватить.
— Я поесть принес, — сказал двухметровый парнище. — Что еще?
— Возьми мотоцикл, сгоняй за сигаретами. Болгарские.
Игорь сначала не понял, зачем это, а потом вспомнил, что так и не выбросил пустую пачку. Значит, когда раздевали — нашли и сделали вывод…
Мартин кивнул и закрыл за собой дверь.
— Засов! — крикнул брат Михаил.
С другой стороны послышались торопливые шаги — брат Мартин возвращался, чтобы задвинуть засов.
— Капуцин, — проворчал монах, закрывая дверь со своей стороны. — И разгильдяй. Это синонимы.
Он склонился над Игорем и расстегнул фиксаторы.
— У тебя уже должны были зажить переломы. Вставай и ходи, грешник.
Игорь сел, растирая запястья. Брат Михаил тем временем взял пакет, принесенный Мартином, поставил на стол и раскрыл.
— Та-ак… огурцы соленые, картошка, пироги с вишнями… Пиво… Ты пиво пьешь, грешник?
— Пью, — сказал Игорь.
Уже два года он не пьянел ни от чего, кроме крови, но вкус пива находил приятным и считал этот напиток вполне подходящим для утоления жажды. Простой, человеческой. И простого человеческого голода заодно.
— Брат Михаил, а сколько нас таких?
— Арморацея знает. Мне известны два живых данпила, кроме вот этого грешника. — Он постучал себя по груди. — Над одним экзорцизм совершил, кстати, раввин. Ты третий. — Монах расставил на столе кружки и тарелки из облезлой тумбочки в углу. — Видел когда-нибудь слепорожденных, которым операцией вернули зрение, но они не знают, как им пользоваться? Их надо учить видеть. Одной способности мало — нужно, чтобы кто-то показал, как ею пользоваться. Так вот, я буду заново учить тебя радости. Иди сюда. Способность читать эмоциональный фон сохранилась?
Игорь кивнул.
— Отлично. Станет совсем плохо — цепляйся за меня. Просто считывай и принимай как свое. А теперь повторяй за мной: благослови, Господи, это пиво… И людей, которые его варили… и людей, растивших ячмень… И людей, которые будут пить его вместе с нами, ничего не зная о нас… И научи нас делиться пивом и радостью с теми, кто в них нуждается…
…Он сидел рядом с водителем и чувствовал, как встает солнце. Была такая манера у разных его компаний — сначала романтическая, потом ерническая — встречать рассвет. Предполагалось, что новый день может принести что-то хорошее. На этот раз — он действительно мог, но вот смотреть на этот самый день совершенно не хотелось. «Понемножку, — сказал брат гвардиан. — По чуть-чуть, Игорь. Будем отыгрывать у ночи по четверть часика».
Машину вел Костя. Мимо проносились поля, луга, где по колено в тумане пасутся кони (что-то тронуло сердце Игоря — но поверхностно, мазком), пруды, заболоченная речка… Епископ, он же врач, жил где-то за рекой. Тут этих деревень как грибов по осени, хотя больше половины пустых, вымерших — слишком много молодых подавалось в город. Игорь не следил за названиями на указателях. Ему было все равно.
Остановились перед высокой, щербатой кирпичной оградой. Еще одна примета жилой деревни — высокие кирпичные ограды. Костя посигналил — ворота открылись. Монастырский — пардон, свинофермерский — грузовичок въехал во двор. Игорь увидел машину под навесом — и узнал обшарпанный фургон «косуля».
— Здорово! — Доктор Филин стоял на крыльце в джинсах фасона «чехол корабельного орудия главного калибра» и белой майке. Не похож он был на филина. На пингвина был похож.
Игорь поднялся на крыльцо просторного дома, шагнул в слегка покосившиеся двери. Чувствовалось, что жилец и владелец дома — не хозяин в том смысле, в каком это слово говорят тут, не «газда». Еще одно забавное совпадение: из местного диалекта узнать, что значит имя человека, убитого тобой мимоходом… не попал Газда в хозяева…
В доме скрипел деревянный пол, налет пыли покрывал книжные полки и обшарпанные шкафы — и только гостиная-смотровая была тщательно прибрана, ухожена, вылизана.