Ольга Чернорицкая – Введение в чтение Яшина (страница 2)
… "А цветы разве знаем
На лугах?
Разве ценим?
Все травой называем,
А подкошены – сеном."…
(А.Яшин "Письмо в лесную газету")
Здесь акцент смещён на внешнее восприятие: не сам цветок (поэт) стремится к недостижимому, а окружающий мир оказывается слеп и глух к его существованию. «Разве знаем? / Разве ценим?» – критика слепоты общества. Никто не ценит молодых поэтов, а умершие – они сухи, но съедобны для скота. «Мы» здесь – не столько сатирическое, сколько болезненное, ведь и он не всегда заботился о молодых дарованиях, возможно, кого-то упустил из виду.
Александр Яшин и Владимир Маяковский – поэтика смерти, времени и заботы
Два высоких красавца – под 2 метра ростом, у Маяковского 189, Яшин не ниже, кумиры – каждый в своей среде, выразители оной, государственники. Ратовали за объединение писателей: "ЛЕФ" – лидер объединения Маяковский, вологодское отделение СП РСФСР 25 июля 1961 года – хлопоты (и лидерство) Яшина.
Сопоставляя творчество Владимира Маяковского и Александра Яшина, мы обнаруживаем два мощных, «два живых крыла» (по Тютчеву), два разнонаправленных, но внутренне взаимосвязанных вектора развития советской поэтики: футуристический, воплощённый в новаторской практике Маяковского, и почвенно‑деревенский, укоренённый в вологодской литературной школе, к которой принадлежит Яшин. Один урбанист, другой-деревенщик. Но общее, лейтмотив – забота, и в этом они не только носители одного из важнейших лейтмотивов советской эпохи. Это их сознательный эстетический выбор. Оба работают на нерве, напряжении сознания, видевшего смерть, оба носители глобального религиозного подтекста.
У Маяковского смерть имеет социальный и исторический масштаб, она осознана – готов испытать муки ада (привяжи меня к кометам»), у Яшина она обретает бытовую конкретику и физиологию телесных ощущений. В обоих случаях забота (в разных формах) становится нравственным противовесом небытию. Что-то нужно сделать каждому, чтобы мир вывести из состояния того небытия, в котором он скован.
У Маяковского тема смерти вплетена в исторический контекст: гибель воспринимается как звено в цепи больших перемен – некая «точка пули». В «Войне и мире» смерть солдат – часть планетарной катастрофы, на которую идут с именами своих любимых; в поэме «Ленин» уход вождя становится точкой сборки нового коллективного тела – субъекта «мы». Поэт использует гиперболу, гротеск, плакатную резкость, чтобы показать: смерть – не конец, а переход, из которого рождается новая историческая реальность, и его, Владимира Маяковского, когда-то ученые воскресят, если не забудут, конечно. Его слово громада всего голоса – работает как антидот к страху забвения: оно мобилизует на поэтический выкрик, превращает личную утрату в общую задачу. Ритмика здесь маршевая, интонация – приказная: «жить и работать стоило» звучит как формула преодоления небытия через действие. Даже в любовной лирике («Облако в штанах») смерть любви переживается как социальный катаклизм, требующий бунта против «вашей» любви – она вся лжива. Таким образом, забота у Маяковского – поэтическое преобразование мира, коллективная ответственность поэтов за безъязыкую улицу, индивидуальная гибель – боль – осмысляется как жертва во имя любви или общего дела.
Рассмотрение тем смерти и заботы в поэзии Александра Яшина и Владимира Маяковского неизбежно выводит нас к религиозному измерению их текстов – не в доктринальном, а в экзистенциальном смысле. У Яшина смерть показана в телесной, осязаемой конкретике: холод, пустота, неподвижность, запах, тишина. Картина умирания разворачивается как череда бытовых деталей, каждая из которых усиливает ощущение распада:
То ли случилось что,
То ль на обед
Вышли соседи,—
А было не рано,—
Страшно ей стало:
Ветер в трубе,
Пусто и холодно,
Словно в избе
Вымораживают тараканов.
Кукла безносая на полу,
Веник что труп,
И печка не греет.
В красном,
Рубленном в лапу, углу
Хозяин семьи лежит
Коченеет.
(А.Яшин)
Звук пустоты, метафора обездвиженности…
У Маяковского отрицание религии («долой вашу религию!») – продукт среды, городской, революционной. Его «богоборчество» и философский выбор, и естественная интонация эпохи: в урбанистическом пространстве храм вытесняется ломается, повсюду следы разрушения церквей, молитва сменяется воззванием, смирение из высшей добродетели становится высшей степенью мещанства и ханжества.
На никольщине иконы чтились и в советские времена, потому не удивительно, что Яшин, уроженец, житель своего религиозного оазиса, не бунтовал против Бога, а Маяковский – бунтовал в рамках всеобщего революционного, городского выкрика. Интересно, что когда исследователи ставят в заслугу или вину этим поэтам их веру, они ошибаются – в этом они дети среды, а не бунтари. Это их быт, нашедший воплощение в стихах. Как сказал Гегель, «Когда великие художники создают совершенное произведение, то можно сказать: таким оно должно быть, т. е. обособленность художника совершенно исчезла». По сути, задача исследования великих поэтов состоит в исследовании их среды – они полностью ее выражают. "Давно известно: хочешь узнать поэта – побывай на его родине", – пишет о Яшине Валерий Дементьев. Но на родине Маяковского для исследования творчества бывать бессмысленно – он воплощает улицу столиц.
Маяковский создаёт поэтику прямого воздействия на революционно, радикально настроенных поэтов-пролетариев, с которыми он – единое мы: его слово – это приказ, призыв, лозунг, рассчитанный на массовое восприятие и немедленную реакцию. Уже в ранних манифестах футуристов («Пощёчина общественному вкусу», «Письмо о футуризме») заявлены ключевые принципы – разрушение традиционной метрики, полиритмия, неологизмы, гипербола, плакатность, – которые служат одной цели: сделать поэзию орудием исторического перелома – и в этом заявила себя эпоха, нуждающаяся в рекламе самой себя для того, чтобы нравственным уроком выделить себя из всех времен и стать назиданием потомству. В «Войне и мире» коллективное самосознание рождается как переживание общего страдания и воли к преображению; здесь выстроен механизм противопоставления «мы» (народ, человечество) и «они» (силы разрушения). В трагедии «Владимир Маяковский» лирический герой выступает медиатором между индивидом и массой: его монолог – не исповедь, а акт солидарности, в котором личное переживание поднимается до уровня общезначимого. В поэме «Ленин» фигура вождя становится каркасом коллективной идентичности: Ленин – символ исторической необходимости; масса – субъект преобразования; слово поэта – инструмент мобилизации. Ритмика здесь маршевая, интонация трибунная, лексика гиперболизирована: слово не украшает, а зовёт, приказывает, вдохновляет. Обращаясь к публике, Маяковский говорит от имени истории, превращая читателя в участника общего дела.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.