Ольга Чернорицкая – Литературоведение для школьников (страница 2)

В этом контексте коллективный субъект возникает не через прямое «мы», а через сложную систему отражений: «он» (конкретный поэт) становится зеркалом для «я» (автора и читателя), а «я» – частью «мы» (сообщества поэтов и ценителей поэзии как искусства для искусства). Они же – все, кто продал свой дар, кого съела конъюнктура Степанов тонко показывает, что идентичность не задаётся изначально, а формируется через отрицание иных возможностей – это напоминает логику сетевых сообществ, где «мы» определяется не столько общим происхождением, сколько общим выбором.

Особая заслуга Степанова заключается в том, что он фиксирует существующие формы коллективности они – не наши, не мы с Дормидонтовым, и создает метатекст -художественно исследует генезис собственного представления о истинном предназначении. Ритуальная повторяемость строк создаёт эффект посвящения в поэты, вовлекая читателя в процесс коллективного самоопределения – и тут он не за, а против ноосферы, которая кушает все и когнитивно готова съесть любой жанр и направление. «По всем приметам» – эта формула подчёркивает не случайность, а закономерность поэтического призвания, частный опыт превращен в архетипический – приметы могут быть лишь в тексте, где нет ни проповедей, ни мошенничества. Они с Дормидонтовым отказываются от идеи ноосферного "гибридного субъекта" (термин Игорь Барышев) и даже от обсуждения оного, они склонны продолжить чистый худлит, несмотря на веяния времени.

Иначе придется войти в еще более искаженную форму искусства, которая приведет нас к более широкой проблеме трансформации коллективных форм в современной культуре. Если классический хор (как в античной трагедии или фольклоре) представлял собой централизованную, иерархически организованную общность с чётким разделением ролей, то современные формы коллективности (в том числе сетевые) отличаются децентрализацией и гетерогенностью. Здесь, в указанном Игорь Барышев субъекте нет единого голоса – есть множество пересекающихся позиций, где «мы» формируется ситуативно, через диалог, спор и даже конфликт, где что ты священник, что мошенник – безразлично. Е.Степанов воскрешает хор, похороненный Бродским? Почему бы и нет?

Пример 2. А.Антипов

Случай, когда «голос общины» становится для автора важнее единого хора, рассмотрим на примере стихотворения А. Антипова «Философскому пароходу выдано звание корабля…». В нем разворачивается многослойный анализ коллективной идентичности, тут две общины, два разных хора – и это два разных «мы», снова разведенных временной петлей, способных сосуществовать в определенную эпоху, а потом снова разойтись ноосферным потоком – роковая историческая неизбежность. Но, увы, приходится резко разводить мосты, когда история требует понять, кто ты, с кем ты. Если считать этот разрыв исторической травмой, то согласно законам ноосферы, любая травма превращается в повод задействовать заложенный в ее кодах универсальный механизм осмысления природы «мы». Автор сознательно уходит от прямолинейной реконструкции событий 1922 года, связанных с «философским пароходом», и создаёт архетипический образ исхода – повторяющуюся матрицу, через которую общество вновь и вновь проводит границу между «своими» и «чужими». Такой подход позволяет не застрять в прошлом, а зафиксировать циклическую природу исторического процесса, выраженную в формуле «Россия – классическая временная петля». Именно эта цикличность придаёт тексту современную актуальность: читатель узнаёт в поэтической модели знакомые механизмы социального исключения и самоопределения.

Ключевым концептуальным ходом становится противопоставление двух моделей общности.

Слово Родина мы сближали и слово мать,

Забывая, что есть надёжнее слово – каста.

«Родина‑мать» предстаёт как эмоционально насыщенный, но уязвимый символ, лишённый внутренней устойчивости – она буквально «на прицеле», то есть подвержена внешним угрозам и не способна как аксиологический принцип на долгое время замаскировать инаковость и обеспечить подлинную преемственность. Ей противопоставляется «каста» – жёсткая, иерархически организованная общность, сила которой заключена в преемственности, дисциплине и памяти. Важно подчеркнуть, что «каста» у Антипова не совпадает ни с понятием народа, ни с идеей товарищества: это корпорация слова и дела, давно умершая, и вот воскресшая в неожиданной Пасхе. Принадлежность к ней определяется не эмоциональной симпатией и не добровольным союзом, а соответствием когнитивной установке «мы», без особого следования ритуально закреплённому порядку, но этот ритуал есть, и он закреплен автором:

И отец повторит за дедом, и правнуки за отцом:

Кто стоянье на палубе, кто чертежи "Бурана".

Ни один краснощёкий школьник не думает стать овцой,

Примеряя как минимум роль вожака-барана.

Особенно показательна строка «Кто стоянье на палубе, кто чертежи „Бурана“», в которой фиксируются две принципиально разные природы коллективного субъекта.

С одной стороны – те, кто оказался на палубе парохода: изгнанники, исключённые из социального пространства, носители памяти о травме. С другой – те, кто чертил чертежи «Бурана»: конструкторы, инженеры, создатели будущего, их идентичность укоренена в созидательной деятельности. Эти группы не смешиваются: их разделяет не географическая дистанция, а тип идентичности – способ бытия в истории, модель причастности к общему делу. Поняв свою «кастовую природу», лирический герой определяет своё «мы», плюс осознанно отделяет его от противоположного коллективного субъекта. Так Антипов демонстрирует, что коллективная идентичность – не изначальная данность, она результат постоянного выбора и ритуального повторения за дедами, ведь деды имели некую общность, которую можно условно назвать стадом овец, но лишь в необразованном дискурсе, когда выбор был невелик «резать или стричь», но те времена минули, у нас школы, краснощекие школьники не позволят себя ни стричь, ни резать, у них есть мечта быть как минимум вожаком-бараном. И это каждый…

Механизмы конструирования «мы» в тексте выстроены с редкой для современной поэзии системностью. Прежде всего, это ритуал повторения («Повторение – мать учения»), который функционирует не как механическая привычка, а как обряд инициации: каждое поколение воспроизводит жесты предыдущего («отец повторит за дедом, и правнуки за отцом»). Далее – телесные и профессиональные метки: идентичность проявляется не в декларациях, а в позах («стоянье на палубе») и делах («чертежи „Бурана“»), а также в зооморфных метафорах («вожак‑баран», «волчья шкура»), которые овеществляют социальные роли. Наконец, лексические сближения и подмены: сближение «Родины» и «матери» оказывается менее значимым, чем утверждение «касты» как более надёжного основания общности. Так происходит переопределение коллективного субъекта: романтическая космополитическая «родственность» уступает место природе и жёсткой корпоративной логике.

В финале стихотворения два контрастных, но взаимосвязанных образа подводят итог размышлениям о природе общности. «Пасха касты» символизирует возрождение, способность общности воскресать даже после небытия(действительно, касты – что-то архетипично-древнее); это поэтический религиозный праздник воссоединения со всеми своими предками по Федорову, метафора циклического обновления через слово и память. «Проводы философского парохода», в свою очередь, не означают конца, а фиксируют точку перехода: уход парохода обозначает разрыв, но не уничтожает их «касту», подтверждает возвратность, её вневременной характер и соединений, и разрывов. Здесь автор не предаётся ностальгии и не жалеет о прошлом, а утверждает: альтернативные общности устойчивы именно потому, что умеют превращать политическое исключение в эстетический ритуал.

Стихотворение существует на пересечении эстетического и идеологического планов. На уровне формы – ритм, повтор, метафорика – оно создаёт заклинательный эффект, моделирует процесс инициации. На уровне смысла – показывает, как власть маркирует «своих» и «чужих», а литература отвечает выработкой собственных кодов общности. При этом Антипов не просто вторит политическим дискурсам, а пересоздаёт их через поэтическую оптику: «каста» выживает и воскренсает благодаря внутренней ритуальной практике.

Из высказываний автора о своих давних стихах: «Ещё я продолжал искать свой голос (хотя этот поиск всегдашний). Хочу выложить стихотворение, где слышатся явные нотки Иосифа Александровича, причём особо не маскируются. Было и такое. Мне на тот момент 27 лет». Это замечание не снижает в наших глазах авторской самостоятельности, а, напротив, подчёркивает осознанность поэтического выбора. Отсылка к Бродскому выявляет стратегию поиска голоса через наследование и преодоление: Антипов некогда вступил в разговор с мощной традицией, чтобы через неё яснее услышать собственный тон. (Именно Бродский похоронил хор, впрочем, напрасно). Коллективная идентичность, роевое явление: она формируется пройдя через стадию всеобщего объединения роев летним благоприятным днем – с неизбежным зимним возвращением по своим ульям, Только летом луг для всех Родина-мать, зима грядет, и разрыв неизбежен. Важно, что у автора не только зима, есть и лето, не только противопоставление («каста» vs «Родина‑мать»), но и диалог с предшественниками, осознанное включение в линию поэтической преемственности, а для этого годится и дискурс тех, кто «они» – не мы.