Ольга Белозубова – Самый (худший) лучший муж (страница 29)

— Да, вот только... — вздыхаю я и опускаю взгляд.

— Что только? — подается вперед Эдуард Германович.

— Ну, — мнусь я и развожу руками, — вы лучше меня знаете Марка, знаете, каким он может быть твердолобым и жестким. Он пока не привык оставлять работу на работе.

— Знаю.

— В общем, он у меня командир, — улыбаюсь я. — Конечно, между нами все завертелось очень быстро, мы не успели узнать друг друга толком. Вот, наверстываем.

Я делаю глоток чая и продолжаю:

— Эдуард Германович, вы не подумайте, я понимаю, почему Елизавета Карловна так недовольна. Конечно, я, по ее мнению, совсем не подхожу ее сыну.

Губы собеседника трогает легкая улыбка.

— Элина, а вы сами что думаете?

И снова он ставит меня в ступор своим вопросом.

«Мы точно не подходим друг другу!» — надрывно кричит сознание, а память тела меж тем услужливо воссоздает те ощущения, что я испытывала сегодня утром, когда проснулась в объятиях Марка.

Я невольно медлю с ответом и отвожу взгляд, а когда снова фокусируюсь на Эдуарде Германовиче, он уже улыбается не таясь.

— Я так и думал.

В смысле? Я же ничего не сказала!

— Может, у вас есть какие-то вопросы? — склоняет голову набок собеседник. — Я помню Марка еще ребенком.

— Вот как? — Мои брови ползут вверх.

Нет уж, ничего не хочу знать об этом твердолобом остолопе. Хотя...

— Эдуард Германович, — понижаю голос я, — тогда расскажите, почему Марк считает, что незаменимых людей нет, и никогда никого не просит остаться?

Собеседник протяжно вздыхает и устремляет взгляд вбок.

— Это долгая неприглядная история, Элина.

— Я не тороплюсь, — живо отвечаю я.

А ну как передумает и не станет ничего объяснять?

Думаю, попроси я самого жениха рассказать о себе, он разве что хмыкнет и даст понять, что лезу не в свое дело. И это действительно так. Брак фиктивный, и он не обязан разливаться соловьем передо мной.

И нет бы мне правда поумерить пыл, однако я — сама не знаю почему — испытываю назойливый внутренний зуд: страсть как хочется узнать, откуда растут ноги у такой позиции будущего муженька. Позиции, которую можно коротко назвать «мне никто не нужен».

Эдуард Германович делает знак официанту и просит принести еще чаю.

— Что вы знаете о детстве Марка?

Теперь тяжело вздыхаю я.

— Ничего, — развожу руками. — Если честно, Марк не спешит делиться со мной воспоминаниями о детстве, обходит стороной эту тему.

— Я могу его понять, — потирает подбородок управляющий Елизаветы Карловны, — не самые приятные воспоминания. А большую часть, при этом самую важную, он и вовсе не помнит.

— Как это? — не понимаю я.

— Отец Марка — обычный человек, к аристократии не имел никакого отношения, и Елизавете Карловне дорогого стоило выстоять против отца и получить разрешение на брак.

«Да ладно! — все больше ползут вверх мои брови, однако вслух не произношу ни слова. — Чего ж тогда так упорствует против свадьбы Марка с обычной девушкой?»

— Я понимаю ваше недоумение, Элина, — по-доброму усмехается Эдуард Германович. — Однако вернемся к теме беседы.

В это время официант приносит чай, и мы отвлекаемся на минуту.

— Елизавета Карловна очень любила мужа, пока однажды не выяснила, что он ей изменяет. Это стало большим ударом для нее, особенно если учесть, что в тот момент, когда узнала правду, уже была беременна Марком.

Мое сердце сжимается от сочувствия к будущей свекрови. Как бы то ни было, я никому не пожелаю пройти через такое, ведь на практике знаю, что такое боль от предательства того, кому доверила себя и свои чувства.

— Они развелись?

— Нет, она простила его ради Марка, чтобы у него была полная семья. И поначалу все шло хорошо, Антон вроде бы раскаялся и затих на какое-то время.

Угу, чувствую подвох.

— Марк очень сильно любил отца, души в нем не чаял, бегал за ним по пятам. Антон, наоборот, не стремился проводить с сыном время, будто тяготился своим отцовством. Я начал работать у них как раз в этот период.

Я слышала о целых династиях, которые служат у аристократов. Видимо, Эдуард Германович как раз из таких. Тем любопытнее — что такого он увидел во мне, почему решил рассказать правду?

— Буквально через несколько дней после того, как Марку исполнилось четыре, Антон сообщил жене, что хочет развестись. Его не остановили ни просьбы, ни угрозы. Он кричал на весь дом, что его принудили жить так, как он не хочет жить, что ему все надоело и все эти аристократические замашки не для него.

— О! — воскликнула я, прикрыв рот ладонью. — А Марк?..

— Как оказалось, любовь Елизаветы Карловны всегда была односторонней. Антону хотел лишь ее денег, а не ее саму. Марк ему тоже надоел. Да, именно так и сказал: надоел. И Марк все это слышал. Когда отец шел к двери с чемоданом, он с криком бросился к нему, обнял за ногу, начал плакать и просить: «Папа, папочка, не уходи, пожалуйста! Я люблю тебя! Я буду хорошо себя вести, правда, только ты не уходи!»

Мои глаза против воли наливаются слезами, и я всхлипываю.

— И что сделал Антон? — спрашиваю надтреснутым голосом.

Эдуард Германович поджимает губы и молчит, видно, как тяжело ему дается эта история.

— Он с силой оттолкнул сына, так, что тот упал на холодный пол, и не дрогнув закрыл за собой дверь.

Господи, какой же бездушной скотиной надо быть, чтобы так поступить с собственным ребенком? Я не считаю себя злым человеком, но в этот момент жутко хочу, чтобы жизнь воздала этому недоотцу по заслугам. Да побольнее.

В этот момент начинаю еще больше ценить своих родителей, которые, несмотря на стесненные обстоятельства, отдавали детям все, что могли, и даже больше. И уж что-что, а их безусловную поддержку и безусловную любовь я получала всегда. Получаю и сейчас.

— Марк проплакал всю ночь, задавал матери один и тот же вопрос: «Это я что-то сделал не так, и поэтому папа ушел, да?» Никакие заверения матери не смогли убедить его в обратном. К утру у него поднялась температура, и почти две недели он провел в постели, в бреду. Опасались даже, что не выживет. Он постоянно звал отца с таким надрывом, что даже у меня сердце разрывалось.

— Мне так жаль... — еле слышно шепчу я. Жаль того маленького мальчика, малыша по сути, которому пришлось пережить такое.

— Когда он выздоровел, оказалось, что того самого вечера и жуткой сцены с уходом отца он не помнит. Видимо, организм спрятал эти воспоминания глубоко-глубоко, потому что психика оказалась не способна переработать их.

— И что, отец даже не навещал Марка?

— Нет, он уехал из города и не отреагировал на сообщения о том, что сын болен. Не искал встреч и даже не звонил. Я не знаю, о чем они договорились с женой, но в доме Вильманов Антон больше не появлялся и умер через пять лет. Сгорел от рака за полгода.

— Только не говорите мне, что он посмел обратиться за помощью к бывшей жене!

— Именно, Элина. «Помоги мне ради сына» — так он заявил. Ради сына, от которого сам отказался.

У меня начинает дергаться левый уголок губ. Это же надо, какое лицемерие.

— Как Марк это пережил?

— Сложно, Элина. Именно тогда он начал просить мать записать его то в один кружок, то в другой, много читать и много чем интересоваться. Хотя и до этого не сидел без дела, все-таки наследник империи. Гордился тем, что столько может сам.

— Елизавета Карловна так и не вышла замуж снова?

— Нет, после развода она посвятила себя сыну.

Я киваю. Понятно. Похоже, она чувствовала свою вину перед Марком, что не уберегла его. Для нее это и вовсе стало двойным ударом, уход мужа и болезнь сына не могли не сказаться на здоровье и дальнейших отношениях с сыном и мужчинами.

Мы молчим. Я даю себе время на то, чтобы переварить услышанное.

Когда я просила Эдуарда Германовича рассказать о Марке, ожидала чего угодно, кроме того, что узнала на самом деле.