Ольга Белозубова – Предатель. ( Не) возвращайся (страница 8)
— В универе вообще другой был. Никогда бы не подумала…
— Я тоже, — хмыкаю.
Лена смотрит на часы.
— Ладно, давай потом договорим? Мне пора в садик за Лешкой.
— И мне тоже.
Она отдает мне вторые ключи, и мы выходим из квартиры.
Через час я с Мишей спешу на остановку, объясняю ему, что мы с ним поживем в другом месте.
— А как же папа? — хмурит бровки сын.
Я смотрю в его чистые глаза, и сердце пропускает удар. Я попросту не решаюсь сразу сказать правду: что папа нас бросил, выгнал из дома и больше не хочет видеть.
— Папа не может, Миш. Зато, — переключаю его внимание, — я познакомлю тебя кое с кем. У тебя будет новый друг, его зовут Леша.
— Клуто! Я покажу ему свою новую машинку.
Ага, вот только для начала надо скинуть Егору наш новый адрес, чтобы прислал вещи, среди которых и эта пресловутая игрушка.
— Конечно покажешь. Ну что, поехали?
И сын кивает.
По пути я отправляю мужу сообщение с адресом, прошу отправить вещи как можно скорее. Что мне, что Мише не во что даже переодеться. Да и мой ноутбук, с которого я работаю, тоже остался дома.
Вскоре мы с сыном заходим в наш новый дом.
Лена уже там, встречает, вытирая руки о кухонное полотенце.
— Привет, — наклоняется она к Мише, вскидывает брови в изумлении и покашливает, мельком глядя на меня. — Я Лена. А ты?
— Миша, — смущается сын, прячется за мои ноги.
— Очень приятно, Миша. Ле-о-ош, — кричит она в глубину квартиры. — Иди познакомься.
Через пару минут мальчишки уже обсуждают какую-то новую игрушку Леши и убегают в зал.
— Я тут уже готовлю, — кивает в сторону кухни Лена. — Будете есть?
И желудок отзывается голодным урчанием.
— Я поняла, — улыбается Лена.
Мы заходим на кухню, по которой плывет знакомый с детства аромат жареной картошки. Подруга перемешивает ее, а затем разворачивается и буравит меня пристальным взглядом.
— Арин, а Миша не сын Егора, что ли? У меня глаза на лоб полезли, когда его увидела.
— Почему? — спрашиваю, хотя ответ мне не нужен: Миша — вылитая копия своего биологического отца, Артема Львова.
Лена прекрасно его знает. Сложно не знать, ведь Львов был звездой универа. Горячий, спортивный, успешный, уверенный в себе. Одним словом, лидер. За ним шли, к нему прислушивались. Каждая студентка мечтала стать его девушкой.
— Сама не верю в то, что сейчас скажу, — хмыкает Лена, — но… Мишин отец случайно не Львов?
— Он, — вздыхаю я.
— Офигеть! — всплескивает руками она, бухается на табуретку напротив. — Вот это новости! Арин, как так?
Я прекрасно понимаю, почему она так удивлена: мы со Львовым ненавидели друг друга до конца третьего курса. Он цеплял меня без всякого повода, и я избегала его как могла. Безуспешно. Единственная из всех не велась на его статус, не мечтала стать его девушкой.
Все изменилось на последнем курсе.
Глава 8. Поставщик неприятностей
Я до сих пор помню, как приезжаю в город ранним рейсом и впервые вхожу в университет, в котором собираюсь учиться.
Здесь даже дышится легче. Большое светлое здание влюбляет меня в себя с первого взгляда. Оно таит в себе кучу возможностей, обещает новую жизнь. Лучшую.
Поступлю — смогу жить в общежитии. Пусть там тесно, общие души, туалеты и кухня, зато — свобода! Больше не нужно будет скользить по дому тенью, терпеть очередного маминого ухажера и ее недовольство. Чувствовать себя лишней.
Я беру памятку для абитуриентов, узнаю, как проходит процедура поступления и, полная надежд, возвращаюсь домой, чтобы поделиться с мамой.
— Пф, — качает головой та, изучив брошюрки, — на эконом собралась поступать?
— Да, — сглатываю я. — Я ведь говорила. Что не так?
— Там конкурс бешеный, не пройдешь.
— Пройду, — упрямо заявляю я.
Однако права оказывается мама.
В тот момент, когда мы с ней вместе приезжаем в университет и подходим к стенду со списками поступивших, сердце ухает вниз, а из глаз брызгают слезы: я не обнаруживаю себя в этом списке. Чтобы пройти, мне не хватило не пять, не три и даже не два — всего одного балла. Одного!
Мать полосует меня хлестким взглядом и цедит сквозь зубы:
— Бестолочь! Я же говорила! Зачем только целый день потратила на эту поездку… Поехали домой.
Говорит это при всех, кто стоит у стенда. И я, сгорая от стыда, тащусь за ней, опустив плечи.
Когда мы возвращаемся домой, мама усаживает меня за стол на кухне и садится напротив, скрестив руки на груди.
Поджимает губы и щурится. Молча.
Проходит минута, идет вторая, а она все еще молчит. Как и всю дорогу обратно в наш небольшой городок.
Я сжимаюсь в комочек, опустив взгляд в пол. Мамина пытка молчанием всегда давила на меня еще сильнее, чем ее крики. Когда она орет, я хотя бы знаю, в чем провинилась в очередной раз, но когда игнорирует — схожу с ума, изрядно себя накручивая. Что не так? Отсутствие ответа изводит, зудит под кожей.
— Я ведь говорила, поступай в колледж или техникум у нас, чем плохо? Все так живут, — наконец-то подает голос мама. — Нет, ей в большой город захотелось, в университет.
Захотелось. Всегда хотелось. От фразы «все так живут» сводит зубы.
Я страстно, дико, безудержно мечтаю вырваться из опостылевшего маленького городка, вдохнуть полной грудью.
Не хочу видеть постоянно одни и те же лица, не желаю выходить замуж за соседского Кольку в неизменной тельняшке только потому, что других вариантов все равно нет, а он пьет не так часто, как остальные, и вообще, совершил подвиг: принес букет ромашек, которые сорвал на ближайшей клумбе. Не хочу отбывать на ненавистной работе с девяти до шести, сводя концы с концами. Не хочу перемывать косточки соседям или пялиться в телек вечерами, ведь больше тут все равно нечего делать.
Слезы катятся из глаз сами собой, и я всхлипываю.
— Я всегда об этом мечтала, мам, ты же знаешь. Больше всего на свете! — в сердцах бросаю я.
— Больше всего на свете, значит? Мечтала? — как-то странно смотрит на меня мама.
— Да, — глухо шепчу я и окончательно расклеиваюсь.
Мечты на лучшую жизнь рушатся на моих глазах, рассыпа́ются с оглушительным треском, раня изнутри.
Неужели мне и правда придется всю жизнь прожить здесь? Я мотаю головой в полном отчаянии, слезы так и струятся по щекам безудержным потоком.
— Хватит реветь, — бурчит мама, — слезами горю не поможешь.
И снова давящая тишина. Мы сидим так минут десять, и все это время мама беспрестанно хмурится и о чем-то размышляет. Я не решаюсь не то что сказать хоть слово, но даже встать, чтобы не усугубить ее и без того плохое настроение.