Ольга Баранова – Сборник любовных романов (страница 2)
Мебель качественная, из хорошего магазина, в стиле классической современности. Ничего лишнего, выбивающегося из общего гармоничного образа. Книжные полки аккуратны: его техническая литература, ее когда-то купленные, но редко перечитываемые сборники поэзии, детские энциклопедии, бестселлеры в глянцевых обложках.
Их разговоры за ужином напоминали ежедневное оперативное совещание: об успехах детей в школе, о предстоящем ремонте, о выборе новой машины, о визите к зубному. Темы были безопасны, практичны и не требовали обнажения души. Ссоры, если случались, были не из-за ревности, невысказанных обид или непонимания, а из-за несоблюдения договоренностей: он задержался на работе, не предупредив; она потратила бюджет на что-то, что он счел нерациональным.
Рождение прекрасной дочери, а потом и сына стало кульминацией и главным оправданием выбранного пути. Ольга вложилась в материнство с тем же истовым тщанием, с каким строила свой быт. Дети были всегда ухожены, накормлены полезной едой, записаны в лучшие кружки и секции в их городе. Семейные альбомы ломились от доказательств идиллии: счастливые лица на фоне елок, морей и школьных праздников. Дети были ее главной отдушиной и смыслом, возможно, единственными, кому она пела колыбельные и читала сказки со своей, почти забытой, интонацией.
В этой идеальной жизни была тихая, но постоянная метеорология души.
Холод разбитых надежд остался за стенами. Она чувствовала себя в тепле, защищенной от житейских бурь. Это было не счастье-восторг, а счастье-спокойствие.
Иногда, чаще всего поздним вечером, когда дети спят, а Сергей смотрит телевизор, она могла стоять у окна, глядя на луну, и внутри поднималась волна немого вопроса. Но это было не о муже или детях. Это было о той Ольге, которая могла бы быть, о стихах, которые не были написаны, о страсти, которая могла бы сжечь дотла. Она быстро гасила эту волну, поправляя занавеску и идя заваривать мужу чай.
Она гордилась своим домом, детьми, своим умением держать все под контролем. Но иногда, принимая в подарок очередной букет к празднику, она ловила себя на мысли, что видит в розах не символ любви, а символ отчета. Все было правильно. Все было защищено. И от этого могло стать невыносимо тесно.
Их брак был не тюрьмой, а добровольной, благоустроенной крепостью. Ольга сама начертила его план, сама возводила стены. Сергей был надежным соратником в этом строительстве. Они вдвоем создали мир, в котором было все для жизни, кроме, пожалуй, того неуловимого воздуха, которым дышат стихи – риск, непредсказуемость, безумная красота и ранящая правда. Но от этого воздуха, как она когда-то решила, можно и замерзнуть насмерть.
Так и жила Ольга по расписанию, жизнь была спокойной и размеренной, пока беда снова пришла откуда ее не звали. Пришла весть о смерти ее бабушки, любимой бабушке. Она была единственной преданный друг, безмолвный свидетель ее жизни. Только бабушке Ольга рассказывала обо всем и получала от нее утешение. Они любили вместе пить чай с яблочным повидлом, которое закрывала бабушка. Вкуснее этого повидла Ольга ничего не пробовала.
Бабушка была тихой, но не пустой. Её молчание было наполненным, принимающим. Она не давала советов из серии надо бы, не спрашивала о зарплате Сергея или рейтинге детей. Она сидела в своём стареньком, но уютном кресле, вязала бесконечные носки и слушала. Просто слушала. И в этом слушании Ольга могла выговорить всё: и минутную досаду на мужа, и глупый страх, и вспышку необъяснимой тоски, и давнюю, никогда не заживающую боль тех самых разбитых надежд. Бабушка кивала, поправляла очки, и говорила что-то вроде: Жизнь-то, Оленька, она шире, чем нам кажется. Она, как мой клубок, потянешь за ниточку, а там целая история». Она была последним хранителем подлинной Ольги, той, что была до правильной жизни.
Это случилось в марте время, когда мир раздваивается: сверху уже капает весеннее солнце, а под ногами ещё лежит сырой, грязный, холодный след зимы. Именно в такой день пришёл звонок. Не от бабушки, а от отца Ольги. «Оль, бабушка умерла» – сказал тихо он.
Мир Ольги не рухнул. Он замолчал. Звук стиральной машины, голос диктора по телевизору, смех детей – всё стало плоским и бессмысленным, как немое кино. Она ощутила физически, что оборвалась последняя живая нить, связывающая её с её собственной душой. Не стало того единственного человека, перед которым не надо было быть правильной, успешной, сильной. Сергей, узнав, обнял её, сказал:
– Соберись, дорогая. Нужно ехать.
И она собралась. Автоматически, как всегда.
Похороны были такими же двойственными, как мартовский день.
С утра моросил противный дождь. Он не лил, а сеял, проникая под зонты, за воротники, ледяными каплями на лица. Земля на кладбище была липкой, чёрной, безнадёжной грязью, в которой вязли каблуки.
Всё прошло правильно и чинно. Были венки с надписями Любимой бабушке, рукопожатия, тихие соболезнования родственников, кафе. Ольга в чёрном пальто стояла, как памятник, отвечая кивками. Но её внутренний взгляд был прикован к мелочам, которые вдруг стали огромными: к старым халатикам бабушки, висящей в прихожей; к баночке с недоеденным повидлом в холодильнике, которая теперь будет стоять там вечно, как реликвия; к недовязанному носку на столе.
Когда гроб стали опускать в промозглую мартовскую яму, и грязь с глухим стуком стала бить о крышку, Ольгу наконец накрыло. Не истерикой, а ослепительной, пугающей ясностью. Она вдруг поняла, что хоронит не только бабушку. Она хоронит последнего свидетеля своей настоящей жизни. Того, кто знал её до Сергея, до детей, до дома, где всё на своих местах. Теперь эту Ольгу – юную, страстную, уязвимую, верящую в стихи – больше некому будет помнить. Она умрёт окончательно. А останется только эта женщина в чёрном пальто, с правильно организованными похоронами.
На поминках подали чай. Ольга машинально положила в стакан ложку магазинного яблочного джема из маленького пластикового пакетика. Она сделала глоток. И это был не вкус. Это была пародия, пустота, сладкая вода. Именно в этот момент, через контраст убогого, чужого вкуса, к ней хлынула вся полнота утраты. Она встала из-за стола, вышла в промозглый мартовский дворик кафе, прислонилась к холодной стене и наконец, зарыдала – беззвучно, содрогаясь всем телом, чувствуя, как ледяная мартовская сырость проникает сквозь подошвы туфель прямо в сердце.
С этого мартовского дня в её идеально выстроенной жизни появилась трещина. Не катастрофическая, но постоянная. Тихая тоска сменилась на фантомную боль по утраченному миру, единственным ключом к которому теперь был вкус, которого больше не существовало. И тиканье на кухонных часах, отмечающее её безупречное расписание, стало звучать немного громче и настойчивее, напоминая о другом времени – времени, которое теперь текло только в одну сторону.
Тело, этот безмолвный свидетель душевных бурь, взбунтовалось. Сначала были тревожные звоночки, которые она списывала на усталость молодой матери и юриста: учащённое сердцебиение, будто внутри вечно работал моторчик, дрожь в пальцах, когда она пыталась застегнуть крошечную пуговицу на кофточке Матвея, необъяснимая потеря веса, несмотря на утомительный аппетит. Потом пришла бессонница, когда даже мертвенная усталость не могла одолеть нервную бдительность организма. Мир стал слишком резким, свет слишком ярким, собственные эмоции неконтролируемыми.
Диагнозы, поставленные почти одновременно, звучали как приговор её попытке все контролировать: тиреотоксикоз и сахарный диабет 2 типа. Врач объяснял сухо: щитовидная железа, вышедшая из-под контроля, отравляла организм, а поджелудочная отказывалась работать. Два аутоиммунных сбоя. Два пожара, которые нужно было тушить ежедневно, ежечасно.
Казалось, жизнь снова вошла в безопасное, предсказуемое русло? Нет. Теперь её руслом стали узкие берега строгого режима. Её жизнь превратилась в математику выживания. Она боролась. Бескомпромиссно и методично. Каждый день начинался с приема лекарств, точного, как ритуал. Она выучила гликемический индекс каждой ягоды, каждого ломтика хлеба. Её сумка всегда была снаряжена глюкометром, яблочным соком на случай гипогликемии. Она научилась различать, где заканчивается тревога души и начинается тахикардия болезни.
Эта борьба была её тихой войной. Она не жаловалась. Юридический ум переключился на изучение эндокринологии. Она стала экспертом по собственному телу. В этой дисциплине было что-то от её прежней жизни – чёткость, расписание, контроль. Но цена была огромна. Иногда, посреди ночи, вставая проверить сахар, она ловила себя на мысли, что эта бесконечная битва с невидимым врагом внутри и есть метафора всей её жизни: попытка обуздать хаос, навести порядок в системе, которая жаждала иного, дикого ритма.
Именно в эти годы глыба разочарования от прошлого и тяжесть ежедневного медицинского «заточения» стали тем скрытым кристаллом, вокруг которого медленно, слой за слоем, рос алмаз её будущего творчества – точный, пронзительный и невероятно прочный. Боль и дисциплина закалили её. Она поняла хрупкость оболочки и невероятную силу духа, который может существовать даже в больном теле.
Внутренняя неудовлетворённость, усугублённая ощущением клетки собственного организма, искала выхода в энергии. Ольга открыла собственный юридический бизнес. Пять лет она была успешной деловой женщиной, матерью, женой, пациенткой с идеальной компенсацией. Но чувствовала себя дирижером, который разучил все партии, но так и не услышал музыки. Бумаги, договоры, бесконечные переговоры, прерываемые измерениями сахара, всё это стало каменной стеной, отделявшей её от той самой девочки с бархатной тетрадью. Болезнь напоминала ей: время конечно, а ты живёшь не своей жизнью.