Ольга Баранова – Русь Великая (страница 2)

– Добра ли вам честь? – спросила она. Голос её звенел от сдерживаемой ярости. – Вы говорили, что я достойна вашего князя. Так знайте же: в этой яме вам лучше, чем моему князю в его могиле.

И по её знаку яму засыпали живьём.

Но это была только первая месть.

Ольга знала: язычники чтят силу и хитрость. Если она просто пойдет войной, это будет обычная резня. Она же хотела, чтобы древляне поняли: они убили не просто князя, они убили порядок, закон, саму душу Русской земли.

Она отправила в Искоростень новых гонцов: «Если вы вправду меня просите, пришлите за мной лучших мужей, чтобы прийти мне с честью. А я приду и сотворю тризну по мужу своему».

Древляне, ослепленные гордостью, попались и во второй раз. Прибывших «лучших» мужей Ольга приказала истопить в бане. «Омыть их перед встречей», – велела она. И когда баня вспыхнула жаром, захлопнулись двери, сжигая врагов заживо. Огонь очистил землю от скверны.

И вот, наконец, она пришла к стенам Искоростеня. Пришла не с мечом, а с горстью земли. На могиле Игоря она лила слезы, но глаза её оставались сухими и холодными. Когда холм насыпали, она велела варить мед и пировать. Ошеломленные древляне, видя, что княгиня поминает мужа по их же обычаю, сели с ней за стол. Они пили и ели, не замечая, что их собственные дружинники, приставленные Ольгой к ним для услужения, почтительно стоят за спиной, не притрагиваясь к чашам.

А когда захмелевшие древляне повалились на траву, Ольга дала знак своим воинам.

– Помяните князя, – тихо сказала она.

И началась сеча. Пять тысяч древлян полегло той ночью.

Но Ольга не была бы Ольгой, если бы остановилась на этом. Искоростень, его стены, его люди – оставались живы. Город заперся и готов был умереть, но не сдаться.

Целое лето простояла Ольга под стенами, понимая, что штурмом город не взять – увязнет в крови. И тогда она снова пошла на хитрость.

– Чего вы сидите? – передала она горожанам. – Все ваши города уже покорились мне и сидят в тишине. А вы хотите умереть с голоду? Дайте мне дань. Мне немного надо. Всего по три голубя и по три воробья со двора.

Древляне, измученные осадой, обрадовались такой дешевой дани. Они собрали птиц и с поклоном отправили к Ольге.

А Ольга велела своим воинам привязать к каждой птице сухой трут с серой, зажечь его и отпустить. Голуби полетели в свои гнезда под крышами, воробьи – под стрехи сараев. И в один миг Искоростень вспыхнул ярче свечи. Горело всё, и бежать из пылающего города было некуда – всюду стояла княжеская дружина.

Город пал.

Шли годы. Седые пряди тронули виски княгини, но взгляд её стал не мягче, а глубже. Киев при ней богател и ширился. Она установила погосты – места сбора дани, чтобы больше никогда не ездили князья за полюдьем, как волки, а чтобы дань была уроком, законом.

Но чем больше она укрепляла землю, тем сильнее ощущала пустоту в душе. Языческие боги – Перун и Велес – смотрели на неё каменными глазами и молчали. Они требовали крови, жертв, а она устала от крови. Она искала ответа на вопрос: как править без злобы? как простить? как жить дальше?

Ответ она нашла не в Киеве. Она отправилась в далекий Царьград. Тамошний император, пораженный её умом и красотой, предлагал ей руку и сердце. Но Ольга, принявшая там крещение от патриарха, ответила ему с той же мудрой хитростью, что и древлянам:

– Я сама язычница и княгиня, если хочешь крестить меня, то крести сам – иначе не крещусь.

Император, ставший её крестным отцом, не мог уже потом жениться на ней – церковь запрещала браки между кумовьями. Она перехитрила его, сохранив свою власть и независимость.

Вернулась она в Киев с крестом в руках. Она построила первый христианский храм – во имя Святой Софии. Она молилась за сына своего Святослава, который не желал слушать её проповедей и говорил, что дружина засмеет его, если он станет христианином.

– Воля твоя, – сказала ему Ольга. – Если Бог мой хочет помиловать род мой и землю Русскую, вложит им в сердце то же обращение к Богу, что и мне даровал.

Она не дожила до того дня, когда её внук, Владимир, крестил Русь. Но когда он, стоя на берегу Днепра, сокрушал языческих идолов, он вспоминал её – свою бабку, которая первой увидела Свет в глубине языческой ночи. Ту, что прошла путь от жестокой мести до всепрощающей мудрости. Ту, что стала для Руси не просто княгиней, а провозвестницей новой эры.

Церковь назовет её Святой, а народ – Мудрой.

Вещий Олег!

Змеиное жало

Осень в тот год стояла долгая и сухая. Киев встречал своего князя Олега колокольным звоном и хлебом-солью. Дружина, утомленная долгим походом на греков, шумно вливалась в Подол, кони фыркали, чуя близкий отдых, а щиты, прибитые к мачтам ладей, всё ещё алели в память о Царьграде.

Олег ехал на своем любимом коне – серебристо-белом, с умными, внимательными глазами. Конь был не просто конём, а боевым товарищем, вынесшим князя не из одной сечи.

– Ну вот мы и дома, Буря, – потрепал князь коня по холке, спешиваясь у ворот детинца. – Помнишь, как под Царьградом? Греческого огня не испугался, шёл прямо на него. Славный ты конь.

Буря всхрапнул и ткнулся мягкими губами в княжеское плечо.

На пиру, устроенном в честь победителя, гуляла вся знать. Текло рекой заморское вино, жарились целые туши, скоморохи кувыркались под одобрительный гул. И среди всеобщего веселья к княжескому столу, шаркая старческими ногами, подошёл волхв. Кудесник, любимец Перуна.

Старик был сед, как лунь, в руке его подрагивал посох, увитый сухими травами, а глаза, выцветшие от времени, смотрели не на Олега, а сквозь него – туда, где клубился туман грядущего.

– Славный пир, княже, – прошамкал он. – А слава твоя и того славнее. Переяславец ты, и хазарам ты щитом бока обломал, и Царьград данью умудрил. Нет тебя сильнее.

Олег отставил кубок, нахмурился. Не любил он этих разговоров.

– За славу спасибо, старче. А силу свою я не мерял. Она при мне.

– Сила-то при тебе, – волхв вдруг хищно сощурился, и его выцветшие глаза блеснули. – Да только не от меча тебе, князь, смерть принять.

В гриднице стало тихо. Слышно было только, как потрескивает лучина да где-то за стеной всхрапнул конь.

– А от чего же? – усмехнулся Олег. – От кубка с отравой? Или от старости в перинах?

– Нет, – голос кудесника был ровен и страшен. – Смерть примешь ты от коня своего любимого. От Бури.

Дружина ахнула. Кто-то поперхнулся вином. Воеводы переглянулись. А Олег сидел бледный, пальцы его мертвой хваткой сжимали рукоять меча. В голове не укладывалось: Буря? Тот, кто столько раз прикрывал его спину? Тот, кто фыркал от радости, когда князь подходил к конюшне?

– Вон, старик, – глухо сказал Олег. – Плетёшь небылицы. Зла тебе не желаю, но чтобы глаз моих ты больше не смел мозолить.

Волхв поклонился и ушел, растворившись в сумерках за дверями.

Долго не спал в ту ночь князь. Ворочался на медвежьей шкуре, слушая, как за окном воет ветер. А наутро позвал конюхов.

– Уведите Буря в дальние луга, за реку. Пусть пасется там, ест сочную траву. Холите его, лелейте, ягодами кормите, водой ключевой поите. Но чтобы на глаза мне больше не попадался.

Конюхи опешили, но перечить не посмели. Увели любимца князя. Буря упирался, косил огромным глазом на ворота, откуда должен был выйти хозяин, но его уводили всё дальше и дальше. А Олег стоял на стене и смотрел вслед, пока белая точка не растаяла в дымке осеннего поля.

Годы шли чередой. Олег княжил мудро, ходил в новые походы, принимал послов, рядил с соседями. Время залечивало раны, и предсказание волхва стало казаться дурным сном. Князь женился, у него родились дети, киевские холмы звенели от детского смеха и звона кузнечных молотов.

Но о коне он помнил. Иногда, среди ночи, ему казалось, что он слышит знакомый всхрап. Он вскакивал, но вокруг была лишь тишина.

Прошло четыре года. Как-то на охоте, в разговоре с молодыми боярами, кто-то вспомнил старого княжеского коня.

– А жив ли Буря? – спросил Олег, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Давно уж нет, княже, – ответил старый конюх. – Третий год пошел, как преставился. Славно жил, в тепле и холе. Мы его на взгорье схоронили, у дубравы.

У Олега отлегло от сердца. Он рассмеялся, впервые за многие годы смехом свободным и легким.

– Выходит, врал старый хрыч! – воскликнул князь. – Конь мёртв, а я жив и здоров. Смерть от коня? Ха! Пойдемте, покажу вам место, где его кости лежат. Посмеёмся над глупым пророчеством.

Он велел седлать лошадей, и небольшая дружина выехала за ворота. День был ясный, солнечный, но ветреный. Сухие листья кружили в воздухе, шуршали под копытами.

На взгорье, где покоился Буря, было тихо. Только ветер гулял в голых ветвях дуба. Олег спешился и подошел к холмику, поросшему уже травой.

– Вот здесь лежит мой боевой друг, – сказал он глухо. – Царство ему небесное. А мы всё боимся смерти, а она, вон она где – земля и кости.

Он отошел в сторону и, задумавшись, наступил сапогом на череп лошади, белеющий у корней дуба. Кости коня растащили звери, и череп лежал отдельно.

– Спи спокойно, Буря, – прошептал князь.

В тот же миг из глазницы черепа, как черная молния, метнулось что-то тонкое и стремительное. Олег не успел даже вскрикнуть. Гадина, жирная и черная гадюка, греющаяся в сухом черепе, вонзила свои зубы ему в ногу, чуть выше щиколотки.