Ольга Баранова – Под черной мантией любви. Шанс на любовь. Я буду любить тебя всегда. Три истории любви (страница 4)

– Марк, пожалуйста – взмолилась она.

Но Марк был не в себе. Его глаза наполнились кровью. Он снова взял Диану за волосы.

– Ты будешь послушной! Ты будешь улыбаться только мне! – кричал он.

Она не чувствовала боль от его ударов, так как это не сравниться с той болью, что она испытывала в душе.

Сделав свое дело, Марк лег спать. Диана всю ночь пролежала на полу и рыдала.

На следующий день Диана не вышла на работу. Ее лицо было в синяках и опухший глаз.

Она легла на диван и попыталась уснуть, что не было так больно.

.

Дверь скрипнула.

Она замерла, глаза инстинктивно зажмурились, мышцы напряглись, готовые к удару. Но вместо грубой силы в комнате воцарилась тишина, а потом – шаги, осторожные, почти неслышные.

– Дианочка… – голос Марка звучал хрипло, неестественно мягко. – Ты не спишь?

Она не ответила. Притворилась спящей, чтоб переждать пока уйдет.

Но он сел на диван, который скрипнул, заставив ее непроизвольно вскрикнуть от внезапной боли. Он вздрогнул.

– Прости, – прошептал он сразу, ладонь протянулась, чтобы коснуться ее плеча, но зависла в воздухе. – Боже, прости меня. Я не… Я не хотел.

Диана медленно открыла глаза. Он сидел, ссутулившись, в тех же самых джинсах, что и вчера. Волосы свалялись, глаза красные, опухшие. В правой руке он сжимал два стакана: в одном дымился чай, в другом – вода. На подносе лежала таблетка анальгина и бутерброд с сыром, аккуратно разрезанный пополам.

– Я принес тебе… Обезболивающее. И чай. С сахаром. Ты вчера почти ничего не ела, – он говорил быстро, сбивчиво, не смотря ей в глаза.

Его взгляд скользил по синяку у ее виска, по царапине на шее, и он морщился, будто самому ему было больно.

–

– Диана, я… Я с ума сошел. Это не я. Клянусь. Это был не я.

Он поставил поднос на тумбочку, руки его дрожали. Чай расплескался на дерево.

Он наклонился вперед, уткнувшись лицом в одеяло возле ее ног. Плечи его вздрагивали.

– Прости меня. Пожалуйста. Я умоляю. Я всё исправлю. Я никогда больше… Никогда. Ты самое дорогое, что у меня есть. Я закопаю себя живьем за то, что сделал. Просто дай мне шанс. Один шанс.

Он поднял на нее взгляд. В этих глазах сейчас была такая бездонная мука, такое раскаяние, что на мгновение сердце Дианы сжалось старой, глупой жалостью. Она помнила этого человека – того, который в первые месяцы носил ее на руках, который плакал, смотря душевные фильмы, который заваривал ей ромашковый чай, когда она болела. Куда он девался?

– Я люблю тебя, – выдохнул он, и его пальцы, холодные и влажные, наконец коснулись ее руки. Нежно. Как будто она была хрустальной. – Я без тебя умру. Ты веришь мне? Скажи, что веришь.

Диана смотрела на его руку, сжимающую ее пальцы.

Она молчала. Больше всего на свете ей хотелось сейчас поверить. Поверить, что этот кошмар закончился. Что тот, кого она любила, вернулся. Что завтра будет лучше. Что это был последний раз.

Она знала цену этим словам. Она слышала их уже много раз.

– Дай мне просто быть с тобой сегодня, – попросил он, и его голос звучал так сломано, так искренне. – Позволь мне помочь. Позволь заслужить прощение.

И, глядя в его полные слез глаза, чувствуя, как ее собственная душа разрывается между страхом и надеждой, Диана медленно, почти неощутимо, кивнула.

Этот кивок был самым страшным предательством по отношению к себе самой. Но в эту секунду он казался единственным способом выжить – до следующего утра.

Во второй половине дня к Диане пришел коллега по работе – Денис, обсудить важные моменты. Когда Диана открыла дверь. Денис обсмотрел ее с ног до головы.

– Господи, что с тобой – спросил он.

– Да так, упала, заходи.

Денис вошел, он смотрел на Диану и он с трудом верил в ее версию с падением.

Вдруг скрипнула дверь, Диана замерла, в комнату вошел Марк.

Тишина была густой.

Диана слышала только тиканье напольных часов в гостиной и бешеный стук собственного сердца где-то в горле.

Марк медленно подошел, как в замедленной съемке. Его лицо, обычно такое гармоничное и умеющее быть нежным, теперь было маской вежливого, почти научного интереса.

– И что мы здесь так оживленно обсуждаем? – спросил тихим голосом Марк

Диана сделала глоток воздуха, пытаясь звучать естественно.

– Да… Да, по работе. Денис….

– Денис, – перебил Марк, и имя прозвучало как щелчок затвора. Он сделал шаг вперед, из тени в полосу света от торшера. – Денис Макаров. Твой старый… университетский приятель. Ты не упоминала, что вы работаете вместе.

– Я просто…

– Странное совпадение, – он улыбнулся. Уголки губ поднялись, но глаза оставались плоскими, темными, как две дыры в вечности.

– Мы просто поговорили, Марк. О работе. Диана не вышла сегодня, остались неразрешенные вопросы.

– О работе, – повторил он, приближаясь. Он не шел, а словно плыл, заполняя собой пространство комнаты. Его парфюм, который она раньше любила, теперь пахнул химической горечью. – О тех временах, когда ты была… свободнее. Когда позволяла себе больше.

– Это не так, – прошептала она, отступая к книжной полке. Спиной она чувствовала корешки книг – его книг, упорядоченных, выверенных, как солдаты на параде.

Он был уже в сантиметрах от нее. Не дотрагивался. Его сила была не в прикосновениях, а в этом поле ненависти и контроля, что исходило от него и давило на грудину.

– Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я не знаю, как ты опустошена здесь, со мной? – Он ткнул пальцем в воздух в направлении ее сердца, не касаясь. – И вот появляется кто-то из прошлого, кто напоминает тебе о какой-то иллюзии «настоящей жизни». И ты таешь. Как дешевая свечка.

– Я не таяла! Мы просто разговаривали!

– ВРЕШЬ! – хлопок его ладони по полке рядом с ее головой прозвучал громче выстрела. Фарфоровая статуэтка – пастушка, подарок его матери, – вздрогнула и зазвенела тонким, болезненным звоном. – Ты врешь мне прямо в лицо. Твои глаза бегают. Ты вся дышишь этой ложью.

Он схватил ту самую фарфоровую пастушку. Держал ее в руке, рассматривая с странной нежностью.

– Я даю тебе всё, Диана. Дом. Стабильность. Заботясь о каждой твоей мысли. Я пытаюсь оградить тебя от всей этой грязи, пошлости, от таких… пустых людей, как этот Денис. А ты… ты идешь и пачкаешься. Мыслями. Взглядами. Надеждами.

Он посмотрел на хрупкую фигурку в своей руке, затем на нее.

– Ты знаешь, что самое уязвимое в этом фарфоре? – спросил он почти ласково. – Не тонкость. А его иллюзия прочности. Кажется, что он вечен. Но стоит один раз уронить… или позволить чужим рукам прикоснуться…

Он протянул руку, и Диана инстинктивно зажмурилась, ожидая удара. Но его пальцы лишь коснулись ее щеки, провели по скуле – ледяным, влажным прикосновением змеи.

– Я не позволю, – прошептал он ей на губы, и его дыхание пахло мятой и чем-то металлическим. – Я не позволю никому разбить то, что принадлежит мне. И тебя в том числе. Ты понимаешь?

Она не могла говорить. Она лишь кивнула, чувствуя, как по щеке, по тому месту, где он провел пальцем, теперь катится предательская слеза.

Он отступил, поставил пастушку обратно на полку, поправил ее с маниакальной точностью.

– Обед стынет. Иди разогрей. И выбрось из головы этот спектакль. И его. Навсегда.

Он повернулся к окну, снова став силуэтом. Инцидент был исчерпан. Наказание совершилось – не криком, не рукоприкладством, а медленным, методичным раздавливанием ее воли, ее правды, ее прошлого. И оставило после себя лишь холодный, всепроникающий страх и звенящую, как тонкий фарфор, тишину, в которой теперь предстояло существовать до следующего раза.

Диана послушно поплелась на кухню, чувствуя себя не женой, не любовницей, а той самой пастушкой – красивой, безмолвной и полностью принадлежащей чужим рукам, которые могли в любой мир прикоснуться с нежностью или раздавить в пыль. Во имя любви. Всегда во имя любви.

Денис ушел. Марк зашел на кухню и как ни в чем небывало обнял Диану. Диана напряглась, каждое его прикосновение, было обжигающим кожу.

В пятницу день рождение Макса, приведи себя в порядок, наложи на лицо больше косметики, чтоб замазать синяки и одень то, свое золотистое платье.

Наступила пятница. Диана, как всегда подчинилась Марку. Она была неотразима. Опухоль с глаза сошла, синяки видно не было.