Ольга Апреликова – Золотой братик (страница 20)
Дай посмотрел на несущийся по кругу прозрачный страшный поток и теснее прижался к статуе. Надо тоже что-то сделать, что-то нужное, помочь Юмису. Что? Он не знал. Только слезы горячо текли по щекам и все тело дрожало. И еще эта музыка! Каждая нота умоляла и требовала – чего? Хор тянул низкие и высокие ноты. Вокруг тоненького напряженного Юма взлетали и опадали волшебные антрацитово-серебряные одежды. Вдруг он нашел взглядом Дая – и, чуть-чуть, только для него улыбнувшись, запел.
Это был глубокий как бездна неба, знакомый голос, в котором чистейшими нотами тянулись слепящие и звонкие линии звезд. Это единственно возможный путь, это вечный зов, и в ответ в нем взмыла светлой и страшной волной какая-то нечуемая до сих пор, врожденная вечная страсть. Непонятная суть.
Движения Юма попадали в самую нервную суть души и ранили еще глубже. Он истекал светом и тоской. Может быть, если бы он понимал слова, то было бы легче? Юм пел все на том же тайном Чаре, который здесь знал разве что Артем – а Дай не понимал даже, зачем вообще Юму все это невыносимо тяжелое красивое действо. Он только слушал и отзывчиво, как струнка, дрожал.
Это длилось целую жизнь. И постепенно заканчивалось. Закончилось, затихло. Прошло. События, что сплел Юм, теперь сбудутся. Дай обессиленно свалился, прошуршав платьем по горячему камню, уполз в темноту, превратившись в вязко твердеющий золотистой смолкой кусочек тепла. Глаза ослепли, уши оглохли. Обожженная душа мерзла – надо уползти в защищающую темноту за статуей и свернуться в комочек поплотнее. Казалось диким вернуться в явь, и после
Явь. Дай будто проснулся. Платье царапает вышивками мокрое лицо, твердо лежать на камне. Темно. Только слабенький свет отзывается на редкий пульс из камня. Шелест шагов уходил из зала, и Дай наконец приподнялся. Вытер лицо ладошками, подождал, когда перестанет кружиться голова и дыхание и сердце приноровятся друг к другу. Потом осторожно выполз из-за каменных одежд, выглянул – и отшатнулся от пустоты черного матового пола, всего исчерченного слабо мерцающими прожилками. Даже камень устал. И никого нету…
Все ушли? Нет. Вон там, у страшного круга, несколько больших вокруг усталого маленького, черного с серебром. Побежать? Нельзя мешать… Дай сел, свесив ноги. Щеки горели, и он опять прислонился щекой и виском к прохладному гладкому мрамору стены. Провел пальцем по притянувшей его взгляд, вспыхивающей от его прикосновения змейке резьбы. Потрогал резную стену вне ниши, поглядел, как вспыхивают и остаются тлеть замысловатые, почти незаметные инкрустации: узоры, как буквы, и буквы, как узоры. Зачем это делали? Этого же не видно, если их не трогать светом. Он перевернулся, кое-как лег на пузо и, стараясь не скрести зимними башмаками по драгоценнейшей стене, сполз вниз, повис на слабых руках – и неслышно свалился на скользкий пол.
В полу тоже обнаружились незаметные, подобранные по цвету инкрустации кварцитов, родонита и еще какого-то минерала, какой Дай никогда не видел. Зачем же это? Он долго обводил пальцем узоры на полу, потом на стене. Посмотрел вверх – до ниши не допрыгнуть. Каменный бог – или это звезда в образе человека? – ласково смотрел из-под каменного неба. Дай благодарно улыбнулся. Если б не край мраморных одежд, за которым он прятался, все было бы гораздо страшнее. Дай сосредоточился, поблагодарил за защиту и мысленно попросил разрешения поиграть со всеми этими инкрустациями и каменными секретами. Потом посмотрел в сторону людей возле Юма. Вон Артем. Он, вообще-то, велел не слезать. Хотя Дай ведь им разговаривать не помешает. Только тихонько здесь походит и посмотрит.
Стены покрывали тайные узоры, которые складывались в понятные и непонятные символы и письмена. Их все, наверное, проследить в громаде Храма и ста лет не хватит. Но все эти драконы, звезды, змеи и бесконечная вязь какого-то древнего письма не слишком интересовали. Лишь было интересно, до озноба меж лопаток, прикосновением оживлять камень и смотреть на проявляющиеся узоры. Он следил за тайными сплетениями узоров, незаметно инкрустированных в основу иных камней, трогал другие, заметные, из явного крупного орнамента, большие и маленькие самоцветы. Они вспыхивали чистыми нотами синего, зеленого, красного цветов и немножко согревали пальцы.
Дай любые камни обожал, сколько себя помнил. Летом у него всегда в карманах водились всякие симпатичные гальки. И в разных укромных местах возле интерната он их прятал, а некоторые по несколько часов носил в кулаке и хранил под подушкой. С камнями нельзя играть так же, как с водой, которая превращалась в пар или в лед. Играть с ними значило – любоваться, и сейчас Дай изнемогал от ноющей нежной тяги к древнему живому веществу, заколдованному здесь с непонятной волшебной целью. Он скользил по невидимым узорам в гладких стенах кончиками пальцев, как Юм по своим чарам, оставляя позади медленно гаснущий след. Прислонялся к огромным колоннам, раскинув руки, чтобы оживить как можно большее пятно резьбы. Дышал на самоцветы, заставляя играть, отбрасывая на ладошки щекочущие радужные лучики. В нетронутом инкрустациями мраморе обводил немеющим пальцем искрящиеся прожилки сахарного кварца, и тот вспыхивал ясным белым светом. Бродил и бегал между колонн по пустынным гулким приделам и малым залам, заблудившись и обо всем забыв. Весь этот каменный мир, напоенный космическими чарами, немного устал, но ярко оживал от прикосновений и радостно соглашался играть. Дай тоже немножко устал, но – играть, играть! Будто появился новый, непонятный волшебный друг – и страшно, что подойдут большие и куда-нибудь опять поведут за руку, не дадут доиграть. И даже не поймут, что была игра. Хотя Юм, может, поймет?
Храм оказался так огромен, что тихие голоса взрослых и ясный как льдинка голос отвечавшего им скоро стали не слышны. Ему улыбались грандиозные статуи, он улыбался им в ответ. И волшебство камней, и эти холодок и теплота, что время от времени касались его осторожной лаской – весь этот каменный мир почему-то ему радовался, как родному.
Дай тоже радовался. Радость и опять переполнявший его внутренний свет заставляли плавно подпрыгивать, взмывая в теплый воздух, и кружиться в том же самом танце Юма, который он увидел и запомнил сегодня. Праздничная золотая, многослойная длинная одежка кружилась так же красиво, как черные одеяния вокруг Юма. На ближних стенах, отвечая на тайный многотактный ритм его шагов и движений, загорались каменные узоры, и он даже тихонько смеялся от радости, что все так хорошо запомнил.
Он вдруг увидел огромные темные, покрытые извивами и крыльями драконов, чуть приоткрытые двери в какой-то заманчивый полумрак. Что там? Не думая, как между скал, скользнул меж каменных, толщиной в длину его роста, створ и удивился. Холодок. Огромный пустой, вытянутый в длину зал и никаких узоров на стенах из синего мерцающего, впереди светлеющего до белизны и сияния незнакомого камня: наверное, если заморозить звездный свет, то получится вот такой чистый глубокий цвет. Он немножко покружился, как Юм, потом подпрыгнул – воздух упруго и ласково принял его. Тогда он разбежался и метнул себя в только что вспыхнувший в сознании каскад прыжков, переворотов и сальто – безошибочно воспроизведя суть ритма чар Юма в этом акробатическом неудержимом каскаде. Зал ответил переливчатым сверканием со стен. От ладошек и ступней в полу остались вспышки голубого и синего цвета, и откуда-то прилетевшие серебристые искорки, как снег, метелью вились вокруг. Дай посидел, озираясь (под ним в полу растекалось сияние), скорей вскочил, еще подпрыгнул, потом из баловства прокатился по скользкому полу кубарем. Немножко полежал, разглядывая переливчатое живое сияние стен и свода. Наверное, здесь правда все из звездного света. Звезды-то ведь живые. Он вскочил и пошел вперед, где все сияло. Что там?
А может, сюда нельзя? Он оглянулся: огромные двери беззвучно, как во сне, растворялись обратно в разноцветный зал, а на пороге уже стоял черно-серебряный Юм. Смотрел серьезно, словно издалека, и чуть-чуть постукивал носком черного башмака в камень пола, продолжая тот же самый, невозможно растянутый ритм. Едва ощутимо, но каждый нерв опять мучительно и радостно отозвался. Он опять невольно подпрыгнул в упругом перевороте. Из-под ног от приземления плеснуло светом. Посмотрел на Юма. Юм чуть улыбнулся. Он не сердится, значит, можно еще поиграть! Дай вспыхнул, разбежался и завертел себя в новом сложном каскаде прыжков. Слепящие линии чертили за ним узоры на стенах, а с ритма он не сбился даже в дыхании. Приземлился. Распрямился. Куда это он прилетел? Такой белый свет, наверное, бывает только внутри звезд. Но он совсем не слепил, и даже можно различить свой золотистый свет, по-прежнему струящийся от ладошек.
Прямо перед ним было что-то неразличимо белое. Он потрогал – гладкий камень. Высокий столб из камня. Зачем тут такой? Оглянувшись на замершего как во сне Юма, он обошел столб: диаметр невелик. Он устало прижался горячей щекой к снежному, опалово замерцавшему столбу, гладкому, как тающий лед. Тающий? Щека стала мокрой. Он изумленно отклонился – плечо и бок платья тоже сильно промокли. Может, столб правда из какого-то звездного льда? Он оглянулся – Юм и возникший за ним Артем стояли на пороге неподвижно, как высеченные из темного камня. Глаза у Юма были сапфировые, а у Артема – серебряные. На голове Юма тускло поблескивал сложный головной убор. Чего они ждут? Смотрят…