Ольга Апреликова – Зеленый мост. Бесплатные сказки дорого стоят (страница 2)
– Я знаю, – Мишка вспомнила про маму, до которой точно никому не было дела. Иногда даже самой Мишке. – Дело есть только близким, да и то не всегда. А бесплатно люди только за какую-нибудь выгоду друг другу помогают.
– А тебе не помогает никто, потому что выгоды от тебя никакой, – она снова усмехнулась. – Ну, что у тебя есть, что ты могла бы поменять на внимание и поддержку?
– Людям нравится помогать, потому что тогда они чувствуют себя более значимыми, – кое-как выразила Мишка впечатление от всего этого странного разговора. – Так что просто есть… жалкая я.
– Умница, – кивнула женщина. Какой у нее все-таки острый, колющий взгляд. – То, что нам кажется бескорыстием, иногда им вовсе не является. Но это все слишком сложно накануне нового года. В это время принято улыбаться и дарить подарки, – усмехнувшись, она вынула из сумочки белую картонную коробочку и положила на стол: – Денег это не стоит, не пугайся. Просто тебе нужно немножко уверенности, вот я это тебе и дарю.
– Но…
– Хотя следует добавить немного стойкости и цепкости ума, – она задумчиво постучала идеальным, но без следов лака, ногтем по крышке коробочки. – Знаешь, если не включить мозг в твоем возрасте, мир потом окажется мерзким, – она подтолкнула коробочку к Мишке и поднялась: – До свидания, медвежонок! Будешь умницей – увидимся!
Кофе ее остался нетронутым.
«Медвежонок»? Откуда она знает?! «Увидимся»?
На улице стояла тьма в рыжих пятнах фонарей. Дождь неостановимо лил и лил, ветер порывами гнал воду в лужах, хлестал по ним невидимой метлой, и Мишке на миг стало интересно, не закрыли ли сегодня дамбу, как неделю назад, когда погода была вот такая же, и всем на телефон пришло штормовое предупреждение. Как специально для нее, потому что всю эту неделю и дома, и в школе в ее жизни бушевало наводнение, очень похожее на видео с дамбы: во мраке, прорезанном прожекторами, злые огромные волны бьются в белый батопорт, едва не перехлестывая, и грохот жуткий, аж хочется съежится и исчезнуть. А ее настиг такой же шторм из учительских выговоров, двоек, позора и тухлой тишины на бессмысленных последних уроках четверти, скандалов дома, сидения, под вопли и грохот игр младших, за письменным столом над нерешаемым уравнением, пока в голове не начинают жужжать жуткие мухи – из-за них, мух этих мерзких и жирных, потом бессонница всю ночь и жуткий мертвый сон перед утром, такой глубокий, что мама едва могла ее растолкать и выгнать в школу.
Да, исчезнуть бы, укрыться хоть где-то. Но куда тут исчезнешь. Сбежать из дома – такой дурой она не была. Найти маленькую зеленую дверку в волшебную страну, где она станет златовласой принцессой и будет кататься на фиолетовом драконе высоко-высоко над заросшими лесом волшебными горами? Ага. А чтоб дракон какал бабочками, тоже включить? Да не надо ей на самом деле никаких сказок. Ей бы уголок, чтоб спрятаться ото всех и всего. В тишине.
Ветер мокрой тряпкой хлестнул по лицу, и она очнулась. Темно, фонари зажглись – надо домой. Кстати подкатил автобус, а проездной вот он, в рюкзаке… В автобусе противно пахло мокрыми людьми, табаком от кондуктора, но все лучше ехать, чем брести под дождем по лужам.
В рюкзаке лежит и белая коробочка. Как женщина ушла, Мишка хотела встать и уйти, не трогая подарок, понимая, что с ней просто пошутили. Чудес не бывает. Отпила остывший глинтвейн – кисло и противно. Подумала. Потом из любопытства все же открыла коробочку: там лежал узенький черный браслетик из чего-то вроде пластмассы. На свету чернота немного отливала синими искрами, а сам браслетик почти ничего не весил. Но, в общем, стильный. Подобные штуки иногда дают в дорогих магазинах одежды в подарок за покупку, вот и этой даме в черном, тоже, наверно, дали, а он, копеечный такой, ей ни к чему. Вот и подарила жалкому подростку. Подачка. Сама виновата… Пусть будет, пусть напоминает, как стыдно быть жалкой. Да и в самом деле уверенности со стойкостью где-то бы раздобыть, и Мишка спрятала коробочку с браслетом в рюкзак.
Пока бежала с остановки до дома, куртка опять промокла на плечах и груди, и джинсы – насквозь. Казалось, кто-то с неба нарочно выцеливает ее пожарным шлангом и злой ледяной водой промывает от последнего тепла. Это так невыносимо – когда холодно! Хотелось заплакать, но она укрепилась и добавила скорости. Пусть небо рыдает взахлеб, а она – не будет. В подъезде охватило влажной духотой. В лифте лужа – со всех натекло. С Мишки тоже вон капает. Ну и что.
– Ну, что, исправила?! – мама торопливо вышла в прихожую, хотя Мишка вошла бесшумно. – Да что молчим? Нет?!
– Нет, – Мишка мотнула головой. – Мам, куда куртку повесить? Сырая насквозь. И ботинки вот…
– На репетитора денег отец не даст, – мама забрала куртку. – И так от тебя одни расходы, а толку – ноль. Напихай вон в ботинки газет и поставь к батарее, но не близко. И давай в душ, а то простудишься, Катюшку с Митей заразишь, мне только этого не хватало. Одни проблемы от тебя…
Ну да. Одни проблемы. Мишка сама – целиком одна большая проблема. И помощи ни от кого не дождешься, это она еще летом поняла, когда в жару… Мухи… Да что там летом – куда раньше, в тот жуткий новый год на даче пять лет назад. Когда в соседней комнате звонили новогодние куранты, а она… В темноте…
– Ноги в тазике с марганцовкой подержи! – добавила мама в спину. – И лекарства потом намажь погуще!
Как будто Мишка сама не знает, как быть со шрамами. Ну ладно, спасибо, что мама вообще про это помнит.
2.
Тридцать первого декабря, бесснежным тусклым утром родители собрались, прихватили с собой младших и уехали на дачу. А «эту дуру» Мишку оставили наедине с учебниками, мол, никакого «нового года» и подарков не заслужила, сиди учи, дебилка. Хлеб, молоко, овсянка, сосиски, яйца в холодильнике есть, с голоду не помрешь, а проверять будем видеозвонками, и попробуй только уйти из дома! Наступила тишина.
И она поняла, что случилось чудо.
Тихая, тишайшая тишина. Ни Катькиных с Митькой воплей, ни родительских разборок. Ничего. Лучший новогодний подарок. То ли дождик, то ли мокрый снег шуршит снаружи по стеклам, а она одна в тишине и тепле… Дача эта их… Да чтоб она провалилась! Понятно, сам по себе старый домик под шиферной крышей, тесный и темноватый, ни в чем не виноват, но Мишка ненавидела дачу. Каждый перекошенный наличник, каждую половую доску, каждый тазик на кухне, каждую редиску или луковицу на грядке. Она ненавидела даже Выборгское шоссе, которое вело в дачную сторону, каждый столбик, указывающий километраж. И это была абсолютно справедливая ненависть.
А сейчас – никакой дачи, никакой семьи. Одна. Наконец-то.
Нервы разжались сразу, и Мишка, закрыв за родителями и младшими дверь на все замки, ушла в детскую, залезла под одеяло и уснула мгновенно, будто в мозгу погасили свет.
Проснулась от новогоднего грохота. Фейерверк рванул сразу за стеклами, и Мишка лежала и смотрела на цветные бешеные узоры за, казалось, дрожащими тюлевыми занавесками, не слишком понимая, наяву все это или во сне. Зачем людям этакие взрывы пиротехнического счастья? Неужели кто-то на самом деле может испытывать такие же, синими и зелеными искрами разлетающиеся во все стороны хорошие чувства? Или – плохие? Вот когда злишься или вдруг ярость – вот тогда больше похоже на слепящие брызги во тьме.
С другой стороны – а злиться зачем? А все это – зачем? Хорошо бы ночью в городе эти фейерверки ничего не подожгли. А то страшно… Папа объяснял, конечно, что большой многоэтажный дом фейерверком не подпалить, а балкона с барахлом, которое может загореться, у них нет. Так что можно не бояться… Она отвернулась к стенке и снова задремала. Пусть календари меняются без нее, ей надо спать, спаать… Сквозь сон ей мерещилось, что какие-то маленькие, черные как сажа мальчики с белыми слепыми глазами ходят в темноте по квартире, ищут что-то плохое, что остается после ссор и свар, но родителей нет, младших нет, и черные белоглазые ничего не найдут. И ее не найдут, потому что она спит… Бабушка Дина говорила, мол, все хорошие, когда спят… Надо только не шевелиться. Тогда белоглазые ее не заметят.
Только утром, наливая в чай молока, она поняла, что родители так и не позвонили, с новым годом не поздравили. А сейчас спят, наверно, что их беспокоить. За окном стояло просторное, безлюдное, с розовым краешком неба новенькое утро. Подморозило чуточку, присыпало снежком. Мишка сладко зевнула, чувствуя, как все тело радуется, что оно наконец-то выспалось. И варенье клубничное можно есть, сколько хочешь, и никакая Катька не ноет: «Мам, она все одна сожрала совсем!», и Митька не тырит из-под руки последнюю печенину.
В детской она включила огоньки на елке, построила палатку из одеял, как в детстве, когда Катька еще сидела в манеже, а Митьки и вовсе не было, набросала туда подушек и устроилась там так, чтобы немножко видно елку с огоньками и можно представлять, что палатка стоит в волшебном лесу сплошь из новогодних елок. В палатке стало душно, тепло и сонно, и она еще немножко поспала, даже сквозь дрему чувствуя счастье, что никто не придет и не заорет: «Что это ты тут нагородила, дура, убирай по местам, и так в доме черт знает что, иди мой пол, иди мой посуду, иди за хлебом, иди вынеси мусор!» Разбудило ее сообщение от мамы: «С наступившим, ты как?» Мишка написала: «Нормально», вылезла из палатки, сфотографировала страничку из учебника алгебры и отправила вдогонку. Вот они там едят мандарины и гуляют, и у них, в ста километрах от города, может даже снег есть, а она тут с этой алгеброй наедине… «Сама виновата, – ответила мама. – Смотри мне, чтоб никаких подружек не приглашать!» Как будто у нее есть эти подружки. Раньше были, да… До лета. Но сейчас нет сил их терпеть. А у них, наверное, нет сил терпеть ее. Да им и стыдно дружить с двоечницей.