Ольга Аникина – Назови меня по имени (страница 4)

Во дворе светили фонари. На задворках микрорайона, где прохожих было мало, Петька взорвал – одну за другой – три самодельные петарды. Две первые, отброшенные в снег метров на пять, бабахнули громкими, ослепительно яркими вспышками. Последняя же полыхнула прямо в воздухе; ещё не коснувшись земли, она зашипела, выбросила в воздух сноп искр и превратилась в сияющую фиолетовую астру.

Каждый раз, когда сын поджигал петарду, Маша непроизвольно напрягалась и задерживала дыхание. Ей казалось, что взрывчатка обязательно полыхнёт прямо у Петьки в руках; слишком уж долго сын вертел в руках зажжённую горючую смесь. Но ребёнок проделывал свои пиротехнические манипуляции настолько ловко, что во время третьей, последней вспышки Маше стало понятно: это не первый его эксперимент. Наверняка сегодняшнему салюту предшествовало несколько пробных запусков.

Когда последний фейерверк погас, Маша нервно засмеялась – наконец-то испытание огнём закончилось.

Выражение гордости ещё несколько секунд держалось на Петькином лице, но постепенно сменилось растерянностью. Эффект от салюта, на который он потратил несколько свободных вечеров, получился гораздо скромнее, чем ожидалось. Мальчишка уселся на переднее сиденье «тойоты», пристегнул ремень. Ещё раз коротко глянул на мать и отвернулся, уставившись в окно.

– Ты стараешься быть весёлой.

«Тойота» медленно ехала по Королёву. Со стороны Акуловского водоканала раздавалась непрерывная праздничная стрельба, ей вторили залпы из-за станции Болшево, из района Старого Сквера.

Только звуки петард в подсвеченном фонарями небе говорили о том, что Новый год добрался до небольшого подмосковного города. За пять лет жизни в Королёве Маша так и не привыкла к тому, что новогодняя иллюминация здесь ограничивалась лишь центральными улицами, проспектом, площадью и парком. Прожекторы освещали мозаику «Покорители космоса», по периметру прямоугольных колонн Дома культуры бегали синие огоньки, а отдалённые районы так и лежали хмурые, погружённые в аскетичное свечение обычных городских фонарей.

Вскоре «тойота» выехала на Ярославское шоссе, а Королёв остался позади. Над Машиной головой уже хитро сплетались и расплетались ленты развязок Московской кольцевой. Справа по борту мелькнула улица Вешних Вод, по левую руку появился и исчез новый торговый центр, на месте которого раньше была долгая стройка. Вдоль шоссе горели тонкие нити жёлтых и синих гирлянд. За две минуты Маша насчитала пять ёлок, заметных со стороны дороги. Перед ней лежала Москва, город, где Новый год празднуют с размахом даже на самых окраинах.

Проработав в столице восемь лет и прожив в ней три года, Маша знала, что сегодняшняя ликующая Москва принадлежит ей по праву – так же, как и любому другому москвичу, будь то житель Бульварного кольца или не имеющий московской регистрации приезжий, тот, что нелегально снимает комнату на окраине. Москву Маша любила – пожалуй, именно так шекспировский Просперо любил остров, который его приютил.

Маша и в самом деле чувствовала себя сродни волшебнику: ведь сотворила же она своё первое волшебство в Новом году для Петьки – полёт над Москвой, усыпанной праздничными блёстками. Их мерцание отдавалось в ушах чуть слышным тремоло, звуком серебряного оркестрового треугольника: «Динь-нь!»

По Садовому кольцу бежали автомобили. Пунктирные блёстки оплетали стволы деревьев и фонарные столбы. Когда автомобиль уже летел по центру, пошёл снег – сперва редкий, а потом он повалил с неба неуклюжими тяжёлыми хлопьями. Там и тут хаотично появлялись белые вспышки, они освещали контуры остроконечных высоток, мостов, деревьев.

Кутузовский проспект Маша постаралась проехать как можно быстрее; именно отсюда лежала самая короткая дорога до работы, о которой не хотелось вспоминать. Потом свернула на Третье кольцо, потом – на Сетунский проезд.

– А Сетунь – это от слова «сетовать»? – спросил Петька сонным голосом.

– Нет, это «болото» или «трясина». По-древнерусски.

На повороте к Воробьёвскому шоссе стоял гаишник; кто знает, что он там делал в новогоднюю ночь и каких нарушителей надеялся изловить, но Маша удивилась и испугалась, ударила по тормозам и, готовясь к худшему, напряжённо сжала руль. Человек в зелёном жилете равнодушно смотрел в другую сторону. Когда машина автоинспекции осталась позади, Маша громко выдохнула. Она уже повернулась к сыну, чтобы сказать, как им повезло на этот раз – доехать до смотровой площадки и не попасться в лапы родной автоинспекции.

Петька спал, прислонившись к боковому стеклу. Волшебство кончилось, серебряный треугольник умолк. Маша что-то не рассчитала, не успела, да и разве это возможно – опередить детский сон, когда циферблат показывает уже без малого два часа ночи.

Вдоль всей Университетской площади стояли плотно припаркованные автомобили. Парочки и шумные компании прохаживались по улице напротив смотровой площадки. Пешеходы бесцеремонно заняли всё пространство, включая проезжую часть.

Маша заглушила мотор, оперлась на руль руками и подбородком. Как только дворники перестали работать, лобовое стекло сразу же покрылось снежными кляксами. Смех празднующих горожан, крики и залпы салютов с запозданием доходили до Машиного слуха. Люди теперь казались ей далёкими, почти инопланетными жителями, может быть, даже антиподами, обитателями другого полушария.

Она сидела, облокотившись на руль, и смотрела на стекло, залепленное снегом, – пять минут, десять, двадцать. Волнами до неё докатывался ритм какой-то популярной песни, он то нарастал, то стихал. Маша медленно приходила в себя после полёта по ночной Москве и уже не понимала, для чего он был нужен, этот полёт.

Так и заснуть недолго, подумала она и представила себе, как они с Петькой утром первого января просыпаются в машине, припаркованной на Воробьёвых горах. Ни тебе кофе сварить, ни зубы почистить.

Маша включила левый поворотник и в несколько приёмов, переключая передачи, медленно отчалила от поребрика – так, до сих пор по-петербургски, она называла московский бордюр. Маша долго переучивала себя говорить правильно и почти уже было переучила – а вот сегодня снова выскочило это корявое словечко.

Её «тойота» аккуратно проползла мимо смотровой площадки. С противоположной стороны возвышались роскошные зубцы высоток Московского университета, подсвеченные цветными прожекторами.

За окнами раскачивались дома и деревья. Когда по правой полосе на большой скорости промелькнуло несколько автомобилей, Маша вдруг поняла, что тащится по проспекту еле-еле, совершенно бездумно и бесцельно. Она вдавила педаль в пол. Фонари, сонно глядевшие сквозь мелкую снеговую пыль, наконец рванулись с места и побежали.

Маша кружила по улицам, ехала куда глаза глядят и сама не заметила, как оказалась на Маросейке, а потом уже и на Покровке. Несмотря на развесёлый свет рекламных вывесок, ночь стала темнее и глубже. Праздничная подсветка мигала, а больше на улицах движения уже почти не было – автомобили стояли припаркованные во дворах и вдоль проезжей части. Город отгулял, отплясал свой законный праздник и постепенно погружался в сон, ещё зыбкий и некрепкий.

«Тойота» повернула, и за окном показалась светлая башенка с квадратными зубцами. Маша зарулила во двор.

Свет уличного фонаря ударил по глазам. На пассажирском сиденье тревожно заворочался Петька. Он разлепил веки и, сопя, попытался разглядеть картину за окном.

– Мам? Мы что, приехали к дяде Марку?

Маша нашла в себе силы бросить взгляд на окна первого этажа, те, что находились справа, прямо над крышей машины.

В окне горел свет. Неяркий – значит, в комнате зажгли не большой потолочный светильник, а лампу-ночник. От ночника текли мягкие волны приглушённого оливкового оттенка, и Маша ещё несколько минут, как завороженная, следила за его колыханием.

Глава 3

Зайцы-зайцы, просыпайцы. Зайцы-зайцы, умывайцы.

Зайка первый и второй. Тот, кто первый, тот герой.

Ненавистная песенка. Интересно, кто её выдумал. Может, отец? Хотя будить дочерей по утрам было именно маминой работой. Бабушка тоже пела про зайцев – летом, когда внучки жили на даче. Нина Александровна повторяла только первую строчку и никого не призывала вскакивать с кровати и быть первым – за лето сёстры отвыкали от борьбы за умывальник.

Счастье, когда тебе тридцать четыре года, ты в доме старшая, и утром (ну, хотя бы в каникулы) тебе позволяется спокойно лежать в кровати и досматривать сон, а не лететь опрометью в ванную, чтобы доказать, что ты герой и ты первая, ты, ты, а не твоя заспанная старшая сестра, которая ищет под кроватью свой тапочек и никак не может его найти.

Маша сделала усилие и села. Нашарила на спинке стула старый махровый халат, запахнула его и направилась в ванную комнату – никто её туда не гнал, но повторно засыпать она не умела. Если в голову попала какая-нибудь тревожная мысль и побежала по кругу – бессмысленно лежать и мучиться: лошадка всё равно пробежит столько, сколько ей положено.

Прежде чем лечь спать, они с Петькой сгрузили грязную посуду в раковину, но стол, выдвинутый на середину комнаты, так и не убрали.

Хрущёвские квартирки однотипны. В детстве Маша видела много таких квартир, когда бывала в гостях у школьных подружек, но никогда не думала, что ей самой придётся жить в подобных условиях. Раньше её всегда поражали и теснота, и однообразие маленьких жилищ, и незамысловатая мебель, вписанная в убогие пространства. А сейчас – ничего. Жить можно.