Ольга Алексеева – Маленькие миры. Сборник рассказов (страница 2)

Открываю дверь лаборатории почти на полтора часа позже обычного. Не отрываю глаз от пола. Боюсь расплакаться. Молча жду термометрии.

– Вы опоздали, – вздрагиваю от мягкого приятного мужского голоса, как от набата. Застываю в оцепенении. Медленно поднимаю взгляд. Встречаюсь со спокойными карими глазами. Не покидает ощущение сюрреализма. Будто со мной заговорили неодушевлённые предметы.

– Вы умеет разговаривать, – констатирую я. Карие глаза становятся удивленными.

– Конечно, – чувствую себя идиоткой. Хлопаю ресницами, пытаясь переварить происходящее.

– Вы впервые со мной заговорили за три года.

– Не было необходимости, – едва заметное движение плеча.

Все слова мгновенно вылетают из моей головы от шока. Стою и молча смотрю на него. Он так же молча смотрит на меня. Вздыхаю.

– Ну да, конечно. Кто я такая, чтобы со мной здороваться или уж, не дай Бог, разговаривать. Уборщица. Посудомойка, – взмахом руки указываю на термометр. – Измеряйте, и я приступлю к своим обязанностям.

Он кивает. Однако, термометр берет не сразу. Я смотрю на его ноги, он смотрит на меня. Из моих глаз падает предательская капля на пол между нами.

– Тяжелый вечер. Тяжелая ночь. Невыносимо тяжелое утро. И бесконечно тяжелый день впереди. Простите, что задержала вас на работе. Вы устали и хотите спать. Так давайте уже отправим вас домой, – шепчу я его ногам. Спустя три удара моего сердца раздается писк термометра. Ноги исчезают. Закрывается дверь за моей спиной.

В обеденный перерыв сижу за общим столом в столовой, вяло ковыряю картофель в тарелке: даже отсутствие завтрака утром не мотивирует к поглощению пищи. Краем глаза вижу движение за столом: мой бывший любимый мужчина присаживается по диагонали от меня. Он обнимает за талию нашу общую коллегу. Что ж, она, видимо, его авторитет не компрометирует. Отворачиваюсь и ввязываюсь в общий веселый разговор. Не сразу понимаю, что идет очередное построение догадок о личности ночного сотрудника. Все смеются над новой версией его жизнеописания. Автоматически смеюсь тоже. Вспоминаю утро и ощущение своей никчемности. Я никто. Со мной даже нет необходимости здороваться. К горлу подкатывает желчь.

– Человек, который смеется.

Все головы поворачиваются ко мне.

– Виктор Гюго, «Человек, который смеется», – говорю чуть громче. – У него шрам от уха до уха, поэтому он скрывает свое лицо.

– А что, она права! – и хор начинает тут же обсуждать жизнеспособность моего предположения.

Затем повисает тишина. Оглушительная. Все застыли. Из-за моей спины появляется рука. Передо мной на столе материализуется кофе. Рука, которую я впервые вижу днем, без перчаток, исчезает из поля моего зрения. Из моего горла издается булькающий то ли смех, то ли всхлип. Поворачиваюсь, чтобы встретиться с глазами, наполненными горечью, разочарованием, болью. Провожаю спину взглядом до двери. Возвращаюсь в исходное положение. Опускаю лоб на прохладную поверхность стола. А ведь я думала, что хуже этот день уже быть не может.

Следующие 12 часов я мысленно прошу прощения во всех возможных вариациях. Подбираю слова, сплетаю их во фразы и добавляю изрядную долю самобичевания. На следующий день открываю дверь в лабораторию в 5 утра. Музыка гремит на все помещение. Мой приход пока остается незамеченным. Вижу спину, склонившуюся над столом, руки уверенно смешивают ингредиенты. Рука с небольшой колбой застывает, когда я попадаю в поле зрения. Все пробирки, колбы и реактивы отправляются в холодильник. Руки тщательно спиртуются, пальцы делают музыку тише. Глаза пробегают путь к часам на стене и возвращаются ко мне. В них удивление, затем пустота.

– Здравия желаю! По вашему приказанию прибыл… Или прибыла, – Смущенно откашливаюсь. – Прежде всего, я пришла молить о прощении. Честное слово, до вчерашнего дня я ни разу не участвовала в подобных дискуссиях. Присутствовала – да. К своему стыду, не пресекала их и даже прислушивалась. Но не участвовала. Так себе аргумент, да? – я подхожу ближе. – Ты же биолог. Понимаешь основы закона выживания: когда ты ранен – смени цель травли, чтобы выжить и успеть зализать раны. Мне очень стыдно, правда. Мне все равно что ты скрываешь под этим… – моя рука взлетает вверх и описывает окружность в районе его подбородка. – Я не считаю себя в праве влезать в твое пространство и выведывать твои тайны. У меня своих предостаточно, – невольно фыркаю. – Хотя о чем это я. Моя жалкая жизнь настолько проста и безыскусна, что мне даже скрыть нечего. Серая посредственность. Если я исчезну – никто и не заметит. Разве что сын. Только для него я имею значение, – приостанавливаю поток самоуничижения и возвращаюсь к исходной заготовке. – Прости. Я хотела тебе сказать, что… Не важно что они все говорят. Что я вчера сказала. Ты мне нравишься. И… Черт! Я сбилась! Я ведь продумывала каждое слово, – пытаюсь собрать мысли воедино. Концентрируюсь на его глазах, – Я не хотела сделать тебе больно. Ты просто попал под колеса (кстати, как ты вообще оказался здесь днем?!). Я хочу вернуть тебе твои полтора часа, которые задолжала вчера утром. И спасибо большое за кофе.

Выдыхаю. Расслабляюсь немного.

– Я замечу.

Застываю.

– Что?

– Я замечу, если ты исчезнешь. Ты мне тоже нравишься. Нравятся твои утренние экспромты. Время, когда ты врываешься сюда по утрам – самое светлое время суток для меня. Ты яркая. Теплая. Важная. Любая жизнь важна. Кто-то зажигает звезды, делает открытия, ведет за собой толпы. А кто-то служит катализатором. – он присаживается на высокий стул у стойки. – Катализаторы обычно остаются в тени. Но без них нужной реакции можно ждать годами. Может и не дождаться вовсе, – он замолкает ненадолго. – Мне и правда было вчера больно. Но я понял.

Он не уходит. Не продолжает свои опыты. Он сидит и смотрит, как я мою пробирки. Через час он мерит мою температуру и заносит ее в журнал. Идет к двери. Затем разворачивается и возвращается ко мне:

– Могу я приехать к концу твоей смены, чтобы отвезти тебя домой?

Мои глаза сами по себе увеличиваются:

– На мотоцикле?

Глаза смеются, в них играют бесята:

– Боишься?

– Нет. Предвкушаю.

Он качает головой, смеясь. И опять собирается уходить. Уже открывая дверь произносит:

– И мне понравилась та музыка, которую ты добавила. Именно такой я себе тебя и представлял.

И уходит. Я хихикаю. И сама себя одергиваю.

Мои глаза следят за часами из любой точки лаборатории. Взгляд притягивается сам, как магнитом. В голове крутится заманчивая мысль о том, что я – катализатор, не пустое место. Она вызывает улыбку. Остаются минуты до окончания. Мысленно я уже вне этих стен. Когда рабочее время истекает и я направляюсь к выходу, меня останавливают и просят домыть последнюю порцию посуды. Срочно. Это еще полчаса работы. Вздыхаю и возвращаюсь.

Через пятнадцать минут чувствую всеобщий паралич и безмолвие. Поворачиваюсь ровно в тот момент, когда в мойке рядом со мной включается вода. Он снова в рабочей форме. Глаза улыбаются над защитной маской.

– Так я быстрее тебя отсюда увезу. На мотоцикле.

Улыбка растекается по моему лицу.

Мы готовы идти. Нас провожают шокированные взгляды и перешептывания.

Едва я делаю шаг за дверь, что-то сбивает меня с ног. Я отлетаю к стене. Из моего носа течет кровь. Дальше все происходит рваными кадрами. Появляются трое мужчин в масках и с оружием. Всех, кто на этот момент есть в лаборатории, отбрасывают к стене рядом со мной.

– Мне нужны ваши последние разработки. Что-то новенькое и опасное. Где?

Оружие поочередно тычется в лица моих коллег. Один из них не выдерживает:

– Ребята, вы пересмотрели голливудских фильмов. У нас не засекреченная военная лаборатория со смертельным вирусом, который уничтожит человечество. Максимум, что мы можем вам предложить – это ветрянку, корь или скарлатину. Ну, или краснуху, на худой конец.

Двое начинают бить все вокруг, переворачивать столы. Один из них кричит:

– Ты говорил, что дело верное! Что это новый уровень и новые деньги!

– Не истери! Вытаскивай все из холодильников! Если бы все было так безопасно, они бы все не сидели здесь укутанными, как гусеницы в коконы.

– Это элементарные правила безопасности. Для любой лаборатории, – отзывается все тот же лаборант.

– Рот закрыл! – раздается хруст челюсти.

Откидываю голову на стену. Чувствую руку на своей руке. Сжимаю в ответ с благодарностью.

Из холодильной установки вылетают все те же двое:

– Там ни слова не понятно: только буквы и цифры на банках.

– Забирайте все. Потом разберемся.

Раздается вой сирен. Все молча переглядываются, пытаясь определить кто успел вызвать полицию. Здоровяк в маске, который, по всей видимости, за главного в этой троице, открывает окно и орет:

– Не вздумайте врываться сюда! У нас заложники!

Двое на посылках начинают паниковать. После недолгого размышления, здоровяк тихо шипит:

– Может и лучше, что менты здесь. Сыграем по-крупному, – и снова кричит в окно, – Нам нужна машина и деньги. Много денег. Иначе каждые пять минут я буду расстреливать по одному заложнику. До первого расстрела полчаса. Время пошло.

С улицы заверяют, что расстреливать никого не нужно. Все требования будут выполнены.

Часы тикают. Громко и очень быстро. Через полчаса раздается первый выстрел. Всеобщий вздох и женские взвизги. Крики со стороны окна. Поворачиваю голову налево, на выстрел: я третья в очереди, жить мне остается десять минут. Второй зажимает голову между колен и плачет. Поворачиваю голову направо, встречаюсь с такими уже знакомыми карими глазами. В них понимание, решительность. Он обнимает мою ладонь сильнее. Моя голова падает на его плечо, по щекам стекают слезы. Перед глазами сонное лицо сына, такое, каким я его видела сегодня утром.