Олеся Шеллина – Внук Петра Великого (страница 30)

Остановившись, я помотал головой. Рано пока об этом думать. Надо наследником престола стать, а то, может, я передумаю, да в Швецию рвану, там вроде бы тоже недобор в наследниках. И все-таки интересно, а можно ли на двух стульях усидеть, и там и тут наследником числиться? Особенно, если я ни там, ни здесь никем значимым пока не являюсь. Усмехнувшись, я снова пошел блуждать по ночному Кремлю, разыскивая хоть кого-нибудь, кто мне покажет, где обитает Разумовский.

И все-таки есть на свете высшая сила, которая называется удача, везение или как-то еще, которая лишила побыть ко мне благосклонной, потому что стоило мне завернуть за очередной угол, как я наткнул на того самого разыскиваемого мною тайного теткиного мужа. Наверное, он шел к себе, потому что полностью проводить ночи с женой не мог, по разным причинам, и я, интуитивно это чувствуя, искал его непосредственно рядом с крылом императрицы. Все-таки это большая издевка над Кремлем, в котором царицы испокон веков в женских теремах проживали – иметь свои покои, переделанные из бывших царских. Может быть, поэтому ни одна из императриц не питала большой любви к этим древним стенам – они чувствовали немое осуждение, которым был пропитан каждый кирпич, каждая доска Кремля.

Разумовский, так же, как и я, шел по коридору, держа в руке подсвечник с тремя свечами.

– Ага, – я остановился, глядя на его несколько растерянное выражение лица. – Алексей Григорьевич, вы то мне и нужны. Это иначе, чем Божьим провидением я назвать не могу, то, что вот так вот вас встретил, – я встал таким образом, что он никак не мог мимо меня пройти. Все-таки эти месяцы, проведенные здесь, я не терял времени даром, и немного возмужал.

– Что случилось, ваше высочество? Почему вы меня ищите посреди ночи? – он искренне удивился, и понятно почему, я на его месте тоже впал бы в ступор.

– Потому что мне не на чем спать, Алексей Григорьевич, – я смотрел на него, буквально видя, как работают шестеренки его мыслительного процесса. – У меня потолок протек, вода льется прямо на кровать, разве вы не видите, что я мокрый весь? – после моих слов он поднес свечи немного поближе ко мне, внимательно рассматривая мокрую голову. Вода с волос уже не капала прямиком за шиворот, и то счастье.

– Я не понимаю…

– Пойдемте, я вам все сейчас покажу, – хоть он и муж теткин, но все одно – тайный, поэтому не пойти за моим высочеством без уважительной причины не мог, так что ему только и оставалось, что, вздохнув, направиться следом за мной.

Уже через пять минут мы стояли возле моей кровати, которая медленно, но верно, превращалась в болото.

– М-да, здесь никак нельзя оставаться, – наконец, выдал Разумовский. – Потолок совсем прохудился, вон ведь как.

– Да что вы говорите? – съязвил я. – Удивительно, не находите?

– Что вы предлагаете, ваше высочество? – Разумовский прямо посмотрел на меня. Сын гетмана, он не вписывался в куртуазные игрища высшего света, и отличался иной раз обескураживающей прямотой. Этим он напоминал мне Суворова, который тоже не любил словесных кружев, и был по военному прям и зачастую резок.

– Я предлагаю перевезти меня утром в Лефортовский дворец, – теперь настала очередь вздыхать мне. – Просто не вижу другого выхода, потому что жить на конюшне категорически отказываюсь, так и знайте.

– Елизавета Петровна не любит этот дворец, – Разумовский покачал головой. – Она может воспротивиться.

– Так ведь я не ей предлагаю туда переехать, – я не выспался и чувствовал раздражение. – А почему она его не любит?

– Там была резиденция Петра II, – ответил Разумовский, словно мне это о чем-то говорило и могло все объяснить. – В общем, это как-то связано с покойным императором.

– Алексей Григорьевич, уж поспособствуйте мне, сделайте одолжение. Я-то ведь не покойный император, а вы сами видите, здесь невозможно оставаться. Выкидывать же кого бы то ни было из с таким трудом размещенных людей, чтобы мне комнаты освободить… Не по-людски это будет, – я указал рукой на продолжающийся потоп. – Ну посмотрите сами, здесь невозможно жить. А в Москве мы проведем еще несколько месяцев, тетя говорила, что, возможно, до лета.

– Ну, хорошо, – наконец, произнес Разумовский. – Я попытаюсь уговорить ее величество позволить вам, ваше высочество, переехать в Лефортовский дворец.

– Я буду вам так благодарен, – последние слова я произнес абсолютно искренне.

Разумовский ушел, а я поплелся искать себе кровать, чтобы хоть немного поспать до утра. Кровать нашлась в соседней комнате. Принадлежала она, по-моему, Румбергу, который где-то шлялся, наверняка, у какой-то веселой вдовушки. Ну, я надеюсь, что у вдовушки, и вполне живой и сильно разъяренный муж не насадит моего слугу на вертел. Не раздеваясь, я упал на нее, не обращая внимания на пытающегося что-то сказать Криббе, и уснул неспокойным сном.

– Ваше высочество, просыпайтесь, – кто-то настойчиво меня будил, хотя у меня складывалось впечатление, что я уснул буквально минуту назад. Все еще находясь в полудреме, я сел на кровати, и лишь после этого открыл глаза. Передо мной стоял Криббе. – Ваше высочество, – повторил он, тщательно проговаривая русские слова, потому что я фактически запретил всем прибывшим со мной обращаться ко мне по-немецки, закрывая на это глаза лишь в том случае, если сказать нужно было много, а словарного запаса не хватало. – Приходил граф Разумовский и сообщил, что мы можем переезжать в…

– В Лефортовский дворец? – я зевнул. Ничуть не сомневался, что Алексей Григорьевич сумеет тетку убедить в необходимости моего переезда.

– Да-да, в Лефортовский дворец. Он также велел передать вам это, – и Криббе протянул мне скрученную в трубочку бумагу, перевязанную лентой. Открыв послание, я прочитал, что там было написано, помотал головой, решив, что что-то недопонял, все-таки написано было довольно вычурно, и это мешало восприятию. Перечитав еще раз, аккуратно свернул дарственную снова в трубочку и перевязал ленточкой. Елизавета не просто разрешала мне переехать в Лефортовский дворец, она мне его дарила. Как было написано на небольшом листке, вложенном в дарственную, это был подарок на мой день рождения, во время которого она совсем запамятовала и оставила меня совсем без подарка. Что ни говори, а назвать ее скупой на подобные подношения было нельзя. Уж не знаю, что ей рассказал Разумовский, наверное, что я едва не утонул в собственной постели, и нуждаюсь в успокоении нервов. Просто классическая ситуация для известных мне по моему времени мажоров, только вот мне подобное не слишком нравится. Как бы портив себя народ не настроить, еще и месяца не прожив у Елизаветы. Что ни говори, время, может быть, и меняется, но люди остаются людьми и привычки их также никуда не деваются.

– Как скоро мы сможем выехать? – я протер лицо руками, все-таки ни черта не выспался.

– Граф сказал, что выслал человека, дабы во дворце приготовились к нашему приезду, – Криббе задумался. – Я так понимаю, что он довольно заброшен, и там не мешало бы провести ремонтные работы. Но как временное жилье подойдет. Тем более, что в вашем возрасте дозволительно не устраивать приемов и званных вечеров. Проблема в том, что во дворце слишком мало прислуги, и я хотел бы уточнить, где русская знать набирает людей, которые бы присматривали за домами?

– Полагаю, что из своих крепостных в основном, – я пожал плечами. – Ну и на самые ответственные должности, вроде дворецких, нанимают по протекциям.

– Крепостные, – Крибб смотрел мимо меня. – Для меня это все еще странно звучит.

– А чернокожие рабы, для тебя звучат нормально? – я уже давно перешел к нему на «ты», но Криббе, вроде бы, не возражал.

– Ну, они ведь чернокожие, – протянул он, затем мотнул головой. – Это совсем другое.

– Да? И почему же? – я глянул на него, не сумев сдержать насмешки. – И крепостной и раб – суть люди, и различаются лишь цветом кожи и вероисповеданием, но это уже вопрос к миссионерам.

– Это демагогия, – Криббе покачал головой, явно не соглашаясь со мной. – К тому же еще точно не доказано, что дикари являются людьми в полном смысле этого слова.

– Да, это демагогия, ты прав, – я продолжать смотреть на него, и Криббе было не по себе от моего пристального взгляда. – А как давно мы московитов считали едва ли не дикарями? Варварами, так точно. Может быть, и они не люди? А ведь во мне течет кровь императора Петра, и я не хочу, чтобы меня считали недочеловеком, – Криббе вроде бы дернулся, чтобы возразить, но я ему не дал этого сделать. – А сколько лет назад с трудом, скрипя зубами, все же признали наличие души у женщин?

– Это слишком скользкая тема, ваше высочество, – капитан выдохнул. – Возможно, вы правы, я не могу пока ответить как-то достойно, – тут я с досадой понял, что мы опять говорим по-немецки. Когда я уже начну осознанно переходить с одного языка на другой? – поклонившись, он вышел из этой маленькой комнатушки, в которой даже крохотного окна не было. Не удивлюсь, если это окажется в итоге кладовкой.

– Ты так говоришь, потому что своих крепостных у тебя нет, – поднявшись, я сделал несколько энергичных упражнений, чтобы разогнать кровь. – Вот с кем с кем, а с крестьянами я пока ничего сделать не смогу, как бы ни хотелось. Экономика страны пока не выдержит такого потрясения. Единственное, что я, наверное, смогу, это как-то облегчить их жизнь, но полностью освободить от крепости – пока я даже думать об этом не буду.