Олеся Шеллина – Сквозь время (страница 18)

— Сеньора, — дверь распахнулась и в комнату вошел Бордони, который увидев меня с окровавленным кинжалом в руке, сначала опешил, а потом материализовался возле меня, пытаясь разжать руку, которая мертвой хваткой вцепилась в рукоять.

Началась какая-то суматоха, но я не обращала на нее внимание, покорно давая усадить себя на кровать. Сквозь боль в животе, которая никак не проходила, я могла думать только об одном: я только что убила человека.

Глава 7

Я ворвался в терем Софьи и схватил за руку первую попавшуюся мне на глаза девчонку из челяди, которая в этот момент пробегала мимо.

— Где она? — прошипел я, подтаскивая ее настолько близко к себе, что увидел капельки пота, собирающиеся на лбу, хотя разглядеть что-либо в полутьме первого этаже терема было практически нереально.

— Кто? — пискнула девчонка, весьма активно пытающаяся вырваться.

— Где княгиня? — я нагнулся еще ниже, практически шепча ей на ухо уточнил свой вопрос.

— В комнатах своих, — со слезами в голосе так же тихо проговорила она.

— Веди меня туда, живо, — я слегка встряхнул ее для лучшего понимания ситуации.

— Нельзя, — она замотала головой. — Никак нельзя, грешно это…

— Быстро, значит, бегом, — рыкнул я, совершенно потеряв голову, не к месту вспомнив про сучащего лапами по земле пса.

Девчонка съежилась под моим бешенным взглядом и пошла вперед к лестнице. Я шел за ней, не отпуская ее руки. Лестница эта была совсем не та, что вела в светлицу. Поднявшись по скрипучим ступеням на условный второй этаж, я очутился в небольшом коридоре, из которого вело три двери. Понятно, одна в комнаты княгини, вторая и третья — детские. Скорее всего, для девочек и для мальчиков.

— Какая? — спросил я у девчонки уже нормальным голосом.

— Вот эта посередке которая, — и она заревела. Я отпустил ее и рывком рванул на себя дверь.

Комната, в которой я оказался, была темной, в ней не было даже маленького слюдяного окошка. Это определенно была не спальня, но при свете одиноко горящей лучины я увидел, что Софья находится именно здесь. Вот только…

Никто никогда не спрашивал ее, скучает ли она по солнечной Италии. По величественным дворцам, комнаты которых были наполнены светом из-за больших уже застекленных в это время окон. Никто не спрашивал ее о том, чего она хочет, когда отдали Ивану третьему, отправив в северную страну, в которой для того, чтобы сохранить в доме те крохи тепла, что давала печь в длинные зимние ночи, окна едва пропускали свет и были совсем маленькими, особенно, если сравнивать их с тем великолепием архитектуры Ренессанса, к которому она привыкла с рождения.

У дальней стены стояло зеркало в полный рост — немыслимая роскошь. Над ним была закреплена лучина, дававшая столько света, сколько было необходимо для того, чтобы в зеркальной глади отразилась невысокая фигурка с пышными формами, которые были подчеркнуты платьем европейского кроя. Рыжие волосы, не собранные под дорогой богато украшенной коруной, сложены в сложную прическу, украшенную гребнями, усыпанными драгоценными камнями. Наши взгляды встретились в зеркале, и Софья вскрикнула, но тут же закрыла рот ладонью. Внезапно игра света сыграла со мной злую шутку, и я внезапно в этом отражении, надо сказать, далеком от совершенства, увидел совсем другую женщину. Тоже рыжеволосую, только немного выше, тоненькую и гибкую, одетую в платье столь любимых ею итальянцев.

— Катя, — одними губами прошептал я, но даже сам не расслышал того, что сказал. Зато до меня дошло, что я стою практически в спальне Софьи Палеолог, и что меня за это вполне может собственный отец на голову укоротить. Кашлянув, я хрипло проговорил. — Я буду ждать в светлице. Твой секрет останется в тайне, княгиня, если правду мне скажешь, — и я выскочил из комнаты, с трудом удержавшись, чтобы не садануть по стене кулаком.

Спустившись по лестнице снова на первый этаж, я долго стоял в прохладном полумраке, стараясь прогнать посетившее меня виденье. Нет тут Катьки, нет и быть не может. Дай бог, чтобы она вообще жива осталась. Встряхнувшись, я начал подниматься по другой лестнице, настраиваясь на серьезный и очень тяжелый разговор. Потому что Софья сейчас очухается, и устроит мне показательный пример римской риторики, которую она прошла под руководством кардинальской шайки, если не самого папы.

В светлице было светло. Наверное, это вообще единственная комната на подворье, которая была светлой. На то она и светлица, чтоб ее. По причине отсутствия основного действующего лица на женских посиделках, то бишь хозяйки терема, в большой комнате на самом верху башни терема никого не было. Возле окна стояли большие пяльцы, на которых был натянут холст с незаконченной вышивкой. Я подошел поближе и глянул на рисунок. Ну, авторство угадывалось на раз. Усмехнувшись, я повернулся к скрипнувшей двери. М-да, раздевается и заново одевается Зоя на зависть любому сержанту любой армии, ее бы новобранцев муштровать — отлично бы все получилось. Почему-то я никак не мог называть ее Софья, мне всегда нужно было заставлять себя делать это, вот и сейчас, попытавшись несколько раз про себя проговорить ее имя, я просто плюнул и решил ограничиться титулом.

— Ты хотел со мной о чем-то поговорить, сын мой, — ровно произнесла она, ни одним жестом не намекнув на недавнее происшествие.

— Хватит называть меня своим сыном, — ко мне снова вернулась злость. В три шага подойдя к ней, я обхватил ее за запястья, заставляя сделать шаг ко мне. — Хватит называть меня сыном. Ты старше меня на три года, княгиня, и, случись все по-другому, тебя сватали бы за меня, а не за моего отца. — Как только я произнес последнюю фразу, мы оба вздрогнули и уставились друг на друга, словно впервые увидели. Она была настолько маленькой, что ей приходилось задирать голову, чтобы посмотреть мне в лицо. И как осознание того, что так упорно они оба старались не замечать — Зоя Палеолог и Иван Молодой были практически ровесниками.

— Отпусти, ты делаешь мне больно, — наконец, прошептала княгиня, пытаясь вырвать руки из моей хватки. Хорошо хоть «сын мой» не добавила, и то хлеб.

— Тебе больно? — я усмехнулся, и пошел к окну, таща за собой упирающуюся княгиню. — Смотри, видишь пес лежит, издохший? Он съел пирог, который мне предназначался. Думаешь, мне не было бы больно, если бы я, как тот пес валялся по земле суча ногами?

— Что ты такое говоришь? У меня и в мыслях не было…  — она сделал еще одну попытку вырваться, но не преуспела, я держал крепко.

— Да неужели, — я все-таки отпустил ее руку, и прошел на середину комнаты. — Хочешь сказать, что Ваську своего старшего не видишь на моем месте? И не пошла бы на все, чтобы твой настоящий сын получил желаемое?

— Иван, я клянусь…

— Оставь, клятвы, произнесенные под сенью Ватикана, не стоят даже бумаги, на которой их пытаются записывать. Только не говори, что при папском дворе тебя не научили основному постулату — каждый сам за себя. И только не говори, что бедная овечка Клариче Орсини не поделилась с тобой запасами весьма сильнодействующих средств, помогающих этот постулат поддерживать? Как же хорошо иметь подругой дочь и жену аптекарей, правда? Половина проблем в виде нежелательных личностей сама собой отпадает. Ведь нет человека — нет проблем с его существованием связанных, — гнев все еще застилал мне глаза, но я прекрасно осознавал одно, говорили мы с ней на латыни. И это хорошо, потому что на певучем русском столько сарказма на голову собеседника невозможно вылить.

— Медичи не аптекари, — я даже моргнул, когда услышал, что Зоя, из всей моей речи услышала только то, за что ее разум, пребывающий в смятении, зацепился.

— Сейчас, да, а раньше вполне себе были. Ну, это, примерно, как ты, княгиня, когда-то, возможно и стала бы византийской царевной. Но царевна без царства…

— Послушай меня, Иван, — она выпрямилась, и теперь стояла передо мной бледная, но гордая с высоко поднятой головой, что ни говори, настоящая княгиня. Быстро же она оправилась, мелькнуло в голове, и я не знал, то ли злиться, то ли восхищаться этой женщиной, несмотря на то, что она с маниакальным упорством пытается избавить этот мир от моего присутствия. — Ни для кого не секрет, что я мечтаю видеть одного из своих сыновей на великокняжеском троне, после его отца. Но я никогда не опустилась бы до такой безвкусицы, чтобы отравить тебя на глазах у всего подворья. Потому что первое, что пришло бы на ум каждого из свидетелей, что это я насыпала щедро яду, куда там ты говорил — в пирог? И то, что ты стоишь здесь передо мной — пример тому. Я не умалишенная и никогда ею не была, и ты прав, при папском дворе я постигла одну простую истину, можешь творить что хочешь, но лишь при одном условии — не попадайся. Не попадешься, и сможешь купить индульгенцию за десяток дублонов. Но если попадешься, или хотя бы тень подозрений падет на твою голову — берегись. Весь гнев и судей, и толпы падет на твою голову. Я никогда не совершила бы такую глупость, — и она показала пальцем на окно. — Я не знаю, откуда ты узнал про Орсини и Медичи, наверное, этот пустобрех венецианский посол проболтался, но уж они бы научили меня, как можно отравить кого-то незаметно. Не знаю, как Орсини, а Медичи в этом большие мастера.