Олеся Пухова – Однажды летом (страница 3)
Вокзал Санта-Лючия был прямо в центре города. Сели на вапоретто – это речной трамвайчик, основной транспорт Венеции, кроме гондол и катеров. По Большому каналу отправились к Дорсодуро, где находилась Академия.
Илона не выпускала из рук фотоаппарата. Элегантно-вычурные здания венецианского барокко, стоящие глубоко в воде и подсвеченные заходящими лучами солнца, были вожделением для любого фотографа. «Зачем нам идти в какой-то музей? Вся Венеция – это сплошной музей под открытым небом!» – опять медитировала Илона.
Вдохнув ещё раз этой красоты с горбатого мостика через Большой канал, девушки вошли в здание Академии.
Собиралась интересная публика в масках и в затейливых головных уборах. В большом зале, увешанном маститыми картинами художников Ренессанса, начался первый акт оперы Россини. Актёры в красивых костюмах расхаживали среди публики, и их голоса при хорошей акустике разносились по всему музею.
– Лена, где мы его найдём? Столько народу!
– Он написал, по коду да Винчи, ищем этот рисунок Витрувианского человека.
Наконец-то они увидели скромный рисунок 1492 года, написанный пером Леонардо да Винчи, изображающий человека с четырьмя руками и ногами. Около него стояла группа мужчин в масках.
– Кто, кто из них Леонардо?
У одного, с бородкой, мелькнула наколка, а может, переводка на плече с изображением квадратного человека.
Стиль casuale совсем не портил его, напротив, придавал брутальность.
Илона замерла на месте. Мужчина повернулся к ней, широко улыбаясь.
– Вот оно чудное мгновение, передо мной явилась ты!
– Пашка! – узнала Илона своего коллегу-фотографа. – Зачем весь этот спектакль?
– А разве ты не рада увидеть оригинальный рисунок Леонардо да Винчи, создавшего гармонию золотого сечения, которой мы, фотографы, так успешно пользуемся?
В музее звучали красивые голоса артистов, всё соединилось в этом симбиозе искусств: живописи, театра и музыки.
– Ну ты задал задачу, а проще нельзя было?
– Проще?! Илона, я тебя люблю больше, чем Венецию, больше, чем искусство, больше, чем фотографию! Выходи за меня!
И он протянул ей изящную коробочку с колечком. Друзья захлопали, захлопала публика. Опера Россини закончилась воссоединением влюблённых, несмотря на все перипетии судьбы.
На них смотрела тёплая желтоглазая венецианская ночь, вздыхая всплесками волн в своих многочисленных каналах, располагая к любви и признаниям.
Зыкина Юлия
Свидетелей разве наказывают?
Голова сильно гудела. Первым делом я приоткрыла палатку. Легко дёрнула за собачку – и вжух! Утренний ветерок ворвался внутрь, разбавив степную духоту. Несмотря на ранее утро, солнце уже нагрело палатку, что невозможно стало в ней находиться. Моя соседка Тома всё ещё спала. Я быстро натянула шорты, майку, пригладила свою мальчишескую причёску и на четвереньках выползла из душного заточения. Сделала вдох-выдох – попытка успокоить пульсирующие виски не удалась. Повеяло нежным запахом степных трав: мяты и шалфея. Такие бабушка в огороде сажала и добавляла в чай. Я решила насладиться утренней прохладой, пока испепеляющее волгоградское солнце не окутало всё вокруг. Двадцать палаток выстроили накануне в три ряда на крутом берегу Волги. Ещё одна с провизией находилась поодаль. А рядом с ней соорудили костровую – место, где готовили еду по очереди, смотря кто дежурил. Туда и пошла бы, но вожатые не разрешали покидать палаток до подъёма. Поэтому я тихо села на корточках возле палатки и любовалась рассветом.
– Тише-тише, – донеслось из кустов на берегу.
– А-а-ай, больно, – послышалось в ответ.
– Да не кричи ты, спалят.
Мне стало интересно, чьи же это голоса. Я тихонечко надела кроссовки и стала закрывать палатку, чтоб не налетела мошкара. Тут проснулась соседка.
– Ты куда? – спросила она меня.
– Да там кто-то бродит. Пойдём глянем?
Тому не нужно долго уговаривать. Вот она уже стояла рядом, ее ноги скользнули в шлёпки, и мы тихонько подкрались к крутому спуску. Из кустов выбежала девушка с каре, и мы сиганули за дерево. Хорошо, обе худые. Без проблем поместились и стали наблюдать. Я узнала Тоню. Она на три года старше нас. Ей тогда было шестнадцать. А за ней бежала рыжеволосая Галя с иголкой в руках – самая старшая в лагере. Вчера как раз отметила семнадцатилетие.
– Да подожди, осталось немного, – догоняла она подругу.
– Не хочу я, передумала, – спорила та с Галей.
– Ты чё, слабачка?
– Видимо, да.
– Ты ж сама хотела. А родители не давали.
– Хорошо, давай ещё раз.
Девушки не стали прятаться в кусты, а сели прям на берегу. Галя была спортивного телосложения и уверенной рукой направила иголку к пупку Тони. Та всей своей гримасой показала, насколько ей больно, страшно.
– Чего они делают? – спросила я, повернувшись к Томе. А увидела лишь подругу, крадущуюся в сторону к лагерю.
– Эй, ты куда? – шёпотом окликнула я её.
Тамара даже не обернулась. Тогда я повернулась обратно в сторону берега. Пока я отвлекалась, во рту Тони оказалась скомканная майка. Видимо, чтоб не кричала. А ещё в пупке что-то поблёскивало.
– Ну вот, готово, а ты боялась, – успокаивала Галя подругу. – Нравится?
– Угу, – бормотала сквозь тряпку Тоня.
– Кто здесь? – раздался громкий голос вожатой.
Я вжалась в дерево, чтобы меня не увидели. Моя подруга Томка гордо шла с Анастасией и показывала на берег. Вот ты стукачка. Ведь нас потом и брать никуда старшие не будут, и секретки никакие не расскажут. Вот дура! Галя с Антониной стояли, будто искали что-то в песке. Руки попрятали в карманах.
– Что вы тут делаете? Вы же знаете, выходить из палаток запрещено. Особенно до подъёма, – рассерженно отчитывала вожатая.
– Мы… мы… – промямлили двое.
– А чего футболка в крови?
– Тонины родители… Против пирсинга. Вот мы и решили. Сами, – набравшись смелости, призналась Галя.
– Девочки! Так заразу можно занести. Всё опухнет. Воспалится.
Пока девчонок отчитывали, я тихонечко поползла в палатку. Не хотелось, чтобы и мне попало. Голова, к моему удивлению, прошла. Только мокрые от росы кроссовки могли спалить. Но никто даже и не заметил моих блужданий. Хорошо, что Томка не проговорилась.
Последний полёт фламинго
– Юль, полотенце взяла?
– Ага, – крикнула я из другой комнаты.
– Панамку не забудь.
– Помню-помню.
– А можно круг возьму?
– Только сама будешь тащить.
– Ла-а-адно.
Походы с мамой на озеро я очень любила. Они были редкими, но такими запоминающимися. С самого утра уговаривала её пойти купаться, и вот она наконец освободилась. Я резво накидала в пакет полотенце, очки, шляпу, и печеньки не забыла. Только набрала воздуха в лёгкие…
– Ты точно его хочешь взять? – переспросила меня мама.
– Угу, – в закрытым ртом промычала я и продолжила надувать розового фламинго.
– Ну ладно, только потом не ной, что тяжело тащить.
– Не буду, – проговорила я, пытаясь удержать воздух в круге.