«Окопов траурные ленты во все концы…»
Окопов траурные ленты во все концы,
со временем исчезнут раны, сойдут рубцы.
И будет буйное цветенье или зима.
И будет даже воскресенье или среда.
И бирюза небес над степью окрасит глаз,
и канет в Лету лихолетье, и Бог воздаст.
«Это был страшный август четырнадцатого года, два народа…»
Это был страшный август четырнадцатого года, два народа
шли в лобовую. Николай с лицом чёрным, как добываемая
им порода, прикрывал собою горящую передовую. На его
руках умирали и воскресали, на его глазах открывались
ходы в преисподнюю. Город детства его, город угля и стали,
превращали в пустошь, в пустыню неплодородную. Сеяли
смерть, как раньше сеяли хлеб, сеяли ужас, боль и жуткое
«зуб за зуб», а зелёные пацаны, утверждавшие, что смерти
нет, рыдали от страха, увидев свой первый труп. А увидев
второй, начинали, кажется, привыкать, говорили: «Война —
не место для бабьих слёз!» И у каждого в городе оставалась
мать, в городе миллиона прекрасных роз.
«Ходит дом ходуном без конца…»
Ходит дом ходуном без конца,
дочь Мария чертами в отца,
мать сидит за столом, жжёт свечу.
– Мам, поспи!
– Не хочу, не хочу!
За чертой, за порогом, в ночи,
там, где струны грызут скрипачи,
где кровавая речка течёт
и открыт уже гамбургский счёт,
тихо красная всходит луна,
как вдова, в чёрном небе одна.
И Мария, шахтёрская дщерь,
словно маленький загнанный зверь,
всё стоит и стоит у окна,
а в окне пустота, краснота.
И надломлены руки её,
и не снять уже ими бельё.
И предчувствие скорой беды,
словно запах гниющей воды.
«Мы – подвальные, мы – опальные…»
Мы – подвальные, мы – опальные,
кандалы наши тяжелы.
Мы – идея национальная,
мы – форпост затяжной войны.
Чёрной совести боль фантомная,
боль, что мучает по ночам,
эта домна внутри огромная,
наша ненависть к палачам.
Мы священные, мы убогие,
мы у Боженьки в рукаве.
И глаза Его слишком строгие.
И следы Его на траве.
Утром встанем, пересчитаемся,
похоронимся, поревём.
Эх, война-война – девка та ещё!
Частоколы да бурелом,
заминированы окраины,
человеческий Страшный суд.
Авель помнит, что всюду Каины,
только высунешься – убьют.
«Приносили его на щите…»
Приносили его на щите,
и Мария губами к щеке
припадала, и плакала мать: 
