Олеся Кривцова – Материалист (страница 5)

Чем выше уровень посвящения, тем больше знаков отличия, тайных и явных, получает инициируемый. На низших уровнях часто даже не подозревают о существовании предметов, которые есть у высших слоев общества Бвами.

Резчики, которые изготавливают все эти ритуальные предметы, – особый слой общества. Они не могут быть членами Бвами и не имеют даже собственной ложки к обеду. Но без них невозможны ритуалы и общественная жизнь, так что с ними приходится считаться. Ремесло резчика передается от учителя к ученику, при этом не допускается никаких вольностей. Цель ученика – делать стандартизованные маски по образцам, заданным учителем. Уникальные маски делает только глава мастерской, по специальным заказам и не каждый год. Именно в такие моменты он идет на склад черепов к старейшине.

Приход в земли Конго бельгийских колонизаторов не лучшим образом сказался на жизненном укладе народа лега. Молодежь стала наниматься на железорудные шахты и золотые прииски, но работала там недолго – чтобы только были деньги на свадьбу или ритуалы посвящения Бвами. С большим трудом удавалось колонизаторам заставить лега заниматься сельским хозяйством, которое не было их традиционным занятием и не поощрялось тайным обществом. Это не устраивало колониальные власти, и они в 1933 году запретили деятельность Бвами. Однако оно продолжало существовать нелегально. Как культурное явление было признано и вышло из подполья только в 1958 году. За время его запрета значительная часть художественных традиций была утрачена. В результате маски Бвами со второй половины ХХ века стали визуально меняться: сейчас они выглядят менее архаичными и более приятными глазу европейца.

Интересно, что у африканских тайных обществ вообще и у Бвами в частности много общего с европейским масонством, которое появилось на рубеже XVI–XVII веков. Масонство заявляет о себе как о системе морали, которая скрыта в аллегориях и проиллюстрирована символами. Как тут не вспомнить африканские пословицы и статуэтки из слоновой кости! Размышления над нравственными символами и участие в ритуалах – необходимое условие для продвижения в масонской иерархии. Совсем как у Бвами. И, наконец, масонство, как и членство в Бвами, хотя и имеет сильную эзотерическую сторону, не является самостоятельной религией. У народа лега есть представления о едином Творце и нескольких второстепенных божествах, но ведущую роль в жизни общины играет Бвами.

Некоторые исследователи склонны считать, что философия народа лега, закрепленная в нравственных постулатах Бвами, ставит во главу угла духовные ценности, а не материальное богатство. Однако это типичная ловушка, которую расставляют высшие слои общества для низших. Достаточно обратить внимание на два момента. Первый – постоянное жертвование тайному обществу для прохождения посвящений и защиты от колдовства. Второй – присутствие «птичьих» мотивов в атрибутах высших уровней Бвами. По всей Африке птицы считаются служителями ведьм и колдунов. Так что очень большой вопрос, от какого колдовства откупаются низшие уровни Бвами и непосвященные: со стороны других народов или со стороны своих собственных правителей, якобы защищающих духовные ценности. Само ранжирование материалов от дерева к драгоценной слоновой кости ставит под сомнение всю эту романтику, которой так подвержены европейцы. В архаичных культурах нет противопоставления между духовным и материальным. Напротив, для африканских народов нравственно то, что физически красиво и богато выглядит, а увечья и бедность – показатель скрытых пороков.

Следует помнить, что лега, как и любая другая народность банту, были свирепыми воинами, и территории, на которых им удавалось закрепиться, они отвоевывали с особой жестокостью. Но в конголезских джунглях, после встречи с первопредком, им не пришлось воевать! Сложно представить себе, чтобы соседние племена прониклись уважением к их высоким нравственным принципам. Скорее всего, в ход пошла магия колдунов Бвами, которые внушали ужас и своим, и чужим.

В коллекции Орасаля Кобайенде хранится старинная рогатая маска каямба – один из самых редких типов масок Бвами. Она изображает голову антилопы и относится к предпоследнему уровню иерархии тайного общества. Изготовлена из дерева, предположительно на рубеже XIX и XX веков. Такие маски принадлежали опытным наставникам, которые вели обряды инициации. Интересен контраст между утонченным лицом маски и мощными рогами. Он не позволяет забыть о том, что безобидная с виду антилопа может оказаться грозным противником. Маска имеет музейную ценность.

Глава 4. Второе интервью: Эрнесто

После первой же маски стало понятно, что за десять дней я не управлюсь. Мне пришлось провозиться почти три дня, перелопачивая сайты музеев и аукционов всего мира, переводя статьи и главы из книг, копаясь в научных диссертациях. Всю информацию пришлось добывать по крупицам, и даже музейные аннотации порой оставляли пространство для сомнения – «предположительно такой-то период», «предположительно для таких-то целей», «скорее всего, относится к такой-то культуре». И это только техническая сторона вопроса, не говоря уже о том, что устройство тайного общества Бвами потрясло меня. Процесс осмысления шел даже во сне: джунгли, река Конго, маски и статуэтки не хотели меня отпускать ни на минуту. А впереди было еще шесть подобных заходов. Дальше такая работа идет обычно быстрее, но кто мог знать, что я еще раскопаю и какие струны души будут затронуты?

Антропология – опасная сфера деятельности, даже в кабинетном формате. Это известно еще со времен Джеймса Джорджа Фрейзера – одного из родоначальников сравнительного религиоведения. Однажды ему захотелось получше разобраться с деталями одного из жреческих посвящений в Древнем Риме. Решив, что это будет несложно, он открыл двери в свою личную бездну. Для осмысления тех самых искомых деталей ему потребовалось 25 лет изучения мифологии и религий народов мира. При этом он был типичным кабинетным ученым и никогда не выезжал из родной Британии.

Со мной произошло примерно то же самое, хотя на лекциях в Литературном институте нас предупреждали! Прекрасно помню, как преподаватель античной литературы сказал: вы осторожнее, ребята, с мифологией – вон Фрейзер вляпался на 25 лет, написал 12 томов, и ему еще повезло, он остался в здравом уме. Далеко не каждый антрополог и религиовед может этим похвастаться.

Коба прочел текст о маске и сказал, что я могу не беспокоиться: пусть работа длится сколько надо. Он не скрывал своего восторга и оттого, что получается, и оттого, что я задержусь.

– Ну вот, теперь я понял, почему так люблю работу по дереву! Мои предки были рабами из Конго!

– А почему, кстати, у тебя конголезская фамилия? Ведь кубинские черные рабы носили фамилии своих испанских господ.

– Фамилия у меня изначально другая: Гутьеррес. В колониальные времена моя родня работала на кофейных плантациях в Маникарагуа, неподалеку от Санта Клары. Не доводилось бывать? Места красивейшие, особенно с тех пор как там сделали водохранилище. Ну да неважно. Когда я оформлял документы после Революции, решил избавиться от этого испанского наследия. Кобайенде – второе из моих имен, я его попросил записать как фамилию. Но ты молодец, хорошие вопросы задаешь!

Все то время, что я прожила в его доме, во время наших прогулок с собаками Коба радовался, что у него наконец появился говорящий компаньон. Доберманы смягчились практически сразу. Свободно бегая по всему дому, они теперь нет-нет да и приходили, чтобы лизнуть мне руку и заглянуть в глаза: не прячу ли я чего-нибудь вкусного. Так что мы стали отличной бандой. Справившись, как зовут собак, я узнала, что имена у них официально какие-то сложные, как принято записывать в питомниках. Почти как у королевских особ. Коба, поскольку доберманы друг без друга нигде не появлялись и паскудили тоже всегда вдвоем, звал их просто Кохонес. Это уличное кубинское ругательство, обозначающее мужские яички.

– Так что, если услышишь, не пугайся, это я собак зову. Здесь все равно никто не в курсе, что это значит.

Деловые разговоры на время прогулок мы отставляли в сторону и резвились на воздухе как могли. Коба собирал лекарственные травы, показывал мне, где растет инжир, а однажды мы даже украли хурму с какого-то соседского дерева и убежали, хихикая, как школьники. Не то чтобы я никогда не лазила по заборам, но делать это в 50 лет под предводительством 90-летнего негра – особое удовольствие. Доберманам, кажется, было за нас неловко, но с момента, как я узнала их домашнюю кличку, задавить меня авторитетом они уже не могли.

Опасаться, что дома моей задержки в Лазаревском не одобрят, не приходилось. У меня давно не было друзей, с которыми я проводила бы время вне интернета, и эту нездоровую ситуацию сложно переломить, живя в подмосковной промзоне. Тащиться два часа в Москву ради обычных посиделок, потом столько же обратно – это не по мне, а в нашем городишке я так и не поняла, с кем можно было бы подружиться. Прожив там почти 15 лет, я так и осталась чужой.

Делясь с мужем каждый день в переписке, как складывается моя жизнь в гостях у Кобы, присылая фотографии и пересказывая многочисленные шуточки, я могла рассчитывать на полное понимание. Ценность общения с матерыми 90-летними стариками, до чьего уровня нам только и остается безуспешно тянуться, сложно преувеличить.