Олег Яковлев – Всей землёй володеть (страница 25)
Он поднялся по каменным ступеням всхода; услышав громкие женские голоса, невольно глянул ввысь.
У большого стрельчатого окна стояли несколько боярских дочерей. Девушки, видно, с живостью обсуждали недавний бой и, смеясь, перемигивались с гриднями.
Рядом с белолицей Миланой выделялась рослая дочь Воеслава – Роксана. Яровит залюбовался писаной красавицей в нарядном саяне тонкого сукна с серебряными пуговицами. На плечи девушки наброшен был голубой расшитый плат с огненными петухами, в прямых русых волосах блестели жемчужные заколки. Серые глаза молодицы горели, как показалось боярину, неким затаённым лукавством, а чуть припухлые губы, напротив, придавали её лицу выражение простодушия. В маленьких ушках сверкали крупные золотые серьги, носик у девушки был твёрд, прям и тонок.
Боярин одёрнул себя: непристойно. Роксана сосватана за Глеба, старшего сына князя Святослава. И зачем князь потакает страсти сына?! Не срам ли, не позор?! Издревле брали князи в жёны иноземных царевен или княжеских же дочерей. Неужели Святослав хочет иметь сватом вот этого ржущего как лошадь, языкастого грубого Воеслава?!
Яровит презрительно передёрнул плечами.
Князь сожидал его в горнице. Он только что вкусил крепкого мёду и чувствовал, как по телу растекается приятное тепло. Вытерев перстом широкие рыжие усы, Святослав неодобрительно уставился на боярина.
– Что тамо опять стряслось, Яровит? – спросил он недовольно.
– Племянник ко мне днесь[206] приехал, сестрич. На дороге подобрали его монахи. Те, которые книги тебе привезли.
– Монахи! – Святослав поморщился. – Евнуха сего, Никиту, гнать я велел взашей. Не терплю лукавую енту породу. Жаль, Иаков тож осерчал. Он, бают, учёный вельми, у брата Всеволода сына грамоте обучает да наукам разноличным.
– О том тоже сказать хочу. – Князю Яровит никогда не льстил и всегда говорил ему в глаза то, что думал. Зря упрекали его бояре в лукавстве – лукав он бывал только, когда требовали того дела.
– Не надо было так поступать с Никитой. Помни, княже: евнухи злопамятны. Люди ущербные таят в душе зло, жестоки ко всем, мстительны, безжалостны. Готовы любого считать виновным в своих несчастьях.
– Да пошёл он! – Святослав смачно выругался. – Нечисть всякая! Развёл Всеволод у ся в Переяславле всякую мразь! Тьфу! Голос-от, яко у бабы!
– Никита – не переяславский инок, киевский. С монастыря Печерского.
Святослав задумался, почесал пятернёй затылок. Громко ударив ладонью по крытому белой скатертью столу, с досадой заключил:
– Прав ты, Яровит! Зови его заутре на пир! Передай, князь кличет… Киевский… Ха! Киевский! – В серых, слегка подёрнутых синевой глазах Святослава засветилась какая-то затаённая мысль. – Отмолви-ка, боярин. Слыхал ли ты, будто в Киеве простолюдины недовольны?
– Да, княже. Подол бурлит. Поборы велики. Жиды-ростовщики великие резы[207] берут, кабалят людинов, в закупы обращают. А за жидами теми, говорят, тысяцкий[208] Коснячок, он через них гривны[209] и куны свои в долг даёт. Но, думаю, найдутся в Киеве разумные головы – уймут народ, успокоят, сбавят резы.
– То как знать, как знать, Яровит. – Святослав вдруг рассмеялся. – Да ладно. Что ты тамо про племянника свово?
– Наладить хочу сторóжу в степь. В станы бы людей послать.
– Енто ещё зачем?! – удивлённо вскинул брови Святослав.
– Может, сестра моя жива, в полон попала. Или кто из детей её.
– Ах, тако.
– Да вот незадача: мало кто их в лицо знает. Придётся, видно, самому ехать, и племянника с собою брать. Дал бы гридней в подмогу.
– Езжай, коли головы своей не жалко. – Святослав равнодушно пожал плечами. – С половцами живём ноне ратно. А гридней не дам – самому надобны.
Он не заметил на мгновение полыхнувшей во взгляде Яровита злобной ярости и не понял, что совершил сейчас ошибку, оттолкнув этого умного, прозорливого человека.
Боярин молча поклонился ему, коснувшись ладонью пола, и поспешно вышел из горницы за дверь.
Красивое лицо Яровита исказила гримаса ненависти, когда услышал он шум и смех, несущийся со двора. Остоявшись в тёмном переходе, он стиснул кулак и сам себе поклялся, что до скончания лет будет вредить Святославу, его сыновьям и боярам. Даже о Роксане подумалось со злостью – надо же, нашла суженого. Небось власти захотелось, богатства – всё ей мало.
Вот только бы отыскался Яровиту друг, проницательный и умный покровитель, такой, чтоб был чем-то сродни ему самому. И как-то вдруг невзначай подумалось о переяславском князе Всеволоде. Тих, неприметен, не то что Святослав. И ум, спокойствие, здравомыслие так и сквозят в каждом его слове, видятся в каждом движении. Вот такому бы ближником стать. Но нет… Ведь родной брат Всеволод этому гуляке и крикуну Святославу, против брата он не пойдёт. А если пойдёт?
Яровит резко вскинул голову и ужаснулся самой мысли о подобном. Как только приходит на ум эта безлепица[210]?!
Он решительно толкнул десницей дубовую дверь и вышел на крыльцо.
Глава 24. «На тот брег»
Резкий, пронзительный свист разбудил юного княжича, он продрал заспанные глаза и, отбросив в сторону одеяло, вскочил с мягкого ложа.
«Утро уже, верно», – подумал Владимир, раскрывая скрипящие деревянные ставни.
Яркое летнее солнце брызнуло ему в лицо.
Святополк и Роман, один из сыновей князя Святослава, стояли посреди двора, одетые по-простому, в холщовые рубахи, босые.
– И не добудишься тебя, Владимир. Вон сколько свистели! – недовольно проворчал Святополк. – Полезай-ка сюда к нам. Покуда княгиня спит, сходим на речку, искупаемся, лодку возьмём. В плавни, на тот брег съездим. Чего в тереме киснуть? Не красны девицы на выданье, чай.
Владимир наспех натянул на плечи рубаху и выпрыгнул через окно во двор.
– Сторóжко[211] ты! Не ушибся? – испуганно спросил Роман.
– Да нет, – усмехнулся Владимир, стряхивая с портов пыль.
– Ну, тогда пошли. Я старший, потому слушались чтоб меня! – стиснув кулак, надменно изрёк Святополк.
…Отроки незаметно для гридней и челяди перебрались через забор (что неловкий долговязый Святополк проделал с немалым для себя трудом, порвав на локте рубаху), стремглав проскочили мимо стражи через Подольские ворота, оттуда сбежали по Боричеву увозу на Подол, где уже с раннего утра кипела бойкая торговля, и, пройдя через ворота внешних киевских укреплений, никем особо не охраняемые, оказались за городом, неподалёку от берега Днепра.
В густой дубовой роще шумно щебетали птицы. Зелёные кузнечики стрекотали в густой траве, княжичи ловили их руками и выпускали, со смехом следя за их длинными прыжками.
Крут и высок правый Днепровский берег, а в такое утро было здесь пустынно, никто не мешал паробкам резвиться и шалить.
Отроки отдохнули после долгого бега, чуть поостыли, а потом наскоро сбросили с плеч рубахи и окунулись в холодную с утра реку. В лица им полетели колючие водяные брызги.
Владимир отплыл подальше, перевернулся и лёг на спину. Мечтательно улыбаясь, смотрел он на небо, по которому, как стада барашков посреди безбрежной голубой равнины, плыли белые кучевые облачка. Солнечные лучи, отражаясь в воде, вспыхивали яркими звёздочками.
Вспенив днепровскую гладь, к Владимиру подплыли братья. Княжичи весело смеялись, обрызгивая друг друга водой.
– Ишь, куда нас занесло! – вдруг взволнованно пробормотал Святополк, с заметным беспокойством озираясь по сторонам. – Боязно чегой-то.
– Чего ж бояться? – Владимир недоумённо пожал плечами.
– А русалка вот какая подплывёт к нам и ка-ак схватит! Так мы сразу ко дну и пойдём, к водяному чёрту в гости! – сокрушённо качнул головой боязливый Роман.
– Я-от ей схвачу! Сам возьму за златые власы да вытащу из воды! Погляжу, как она тогда запоёт! – решительно отмолвил Владимир. – Да токмо враки то. Нету никоих русалок вовсе.
– Ну да, нет! – с жаром возразил ему Роман. – Григорий, мних, баил, будто сам видал единожды. Чуть было не утащила его такая русалка к себе в царство подводное, да Григорий вовремя опамятовался, крест положил, мыслию к Богу обратился, нечисть и исчезла тотчас же. Боятся они креста, лиходейки.
– Лодку бы где добыть, – в раздумье нахмурил чело Святополк. – Давайте-ка поплывём назад ко брегу. Там, может, чего и сыщем…
Ступая мокрыми ногами по песку, княжичи побежали вдоль прибрежной кручи, на ходу бросая в воду камни и споря, кто дальше кинул.
Тщедушный, слабый Роман быстро уморился и присел на песок.
– Ты чего? – спросил его Святополк.
– Да устал я, отдохну малость. Невмочь[212]. Голова закружилась.
– Ну и сиди себе тут тогда, а мы пойдём, – презрительно усмехнулся Святополк.
– Нет, подождём давай, покуда Роман отдохнёт, – возразил Владимир. – Негоже тут его оставлять.
Святополк угрюмо пожал плечами и нехотя подчинился, сплюнув с досады.
– А Пётр-Ярополк почто с нами не пошёл? И Святославичи тож? – спросил Владимир.
Святополк недовольно скривил уста.
– Мал ещё Ярополк. Матери нашей, Гертруды, страсть как боится! Надерёт она ему уши!
– А Святославичи? – Владимир удивлённо взглянул на внезапно потускневшее лицо Святополка.
Святополк покачал головой – не ведаю, мол, – а Роман неожиданно выпалил:
– Да подрался ты с ими намедни[213]. Морду те начистили! Рази ж не так? Почто рыбу пойманную украл?!
– А ты молчи! – прикрикнул на него Святополк. – Не слушай его, Владимир. Я ведь не для себя, для кота своего рыбку собирал. Глеб с Олегом её всё едино есть бы не стали. А что в драку полезли, дак они завсегда силою своею кичатся. Оттого, видать, что разумом Господь обделил.