Олег Яковлев – Всей землей володеть (страница 99)

Сам князь Хольти, выхватив из ножен саблю, помчался на врага, исполненный решимости и злости. Сшиблись, засверкал булат, засвистели яро степняки, загалдели, и пошло-поехало.

Удар за ударом, стрела за стрелой. Арканы взвивались, сулицы летели, сабли звенели в раскалённом, жарком воздухе, пыль застилала глаза, пот катился по лицу, ожесточение охватывало, десница поднималась, опускалась, разила, щит принимал на себя звонкие удары, весь шелом был иссечен саблями.

Половцы вдруг будто надломились. Лавина всадников в коярах и плоских аварских шлемах резко поворотила быстроногих коней. Растекаясь по равнине, степняки уходили прочь, скрывались за курганами, за окоёмом, переяславцы с победными кликами устремлялись в погоню, но половцы были быстрее отступавшие всегда спешат укрыться, подгоняемые страхом, стыдом и горечью неудачи, а преследователи, уже понимая, что победили, перемогли вражью силу, чаще всего не успевают за ними вослед. К тому же дружинники захватили на пути обоз половцев и вскоре, бросив преследование, занялись дележом добычи.

— Княже! — взволнованно крикнул Всеволоду Ратибор. — Тысяцкий Туки убит! Саблею наискось, всё лицо до кости своротило!

— О, Господи! Вот как?! Туки! Тысяцкий Туки, брат Чудина! Но что поделаешь? Сеча, всякое в ней бывает! Ратибор! Останови грабёж обоза! Не время! Гляди вправо! — Всеволод указал рукой. — Олег и Борис теснят вышгородцев. Шли гонца к Владимиру! Пусть выводит смолян! А я к Изяславу!

Отдав распоряжения, Всеволод на взмыленном, хрипящем скакуне помчался к месту, где стояли киевские дружина и полк.

...Дружина Бориса почти вся легла под мечами наёмников-латинян. Тут бы и пришёл, наверное, конец пылкому молодому князю-изгою, но Олег, с трудом преодолев гнев и досаду, бросил-таки наперерез Ярополку свою застоявшуюся без дела рать.

— Стойте! — заглушая шум битвы, радостно прокричал своим отступающим в беспорядке воинам возбуждённый Борис. — Князь Ольг спешит к нам на подмогу!

Ободрённые его словами тмутараканские пешцы сомкнули щиты, а конные касоги, ясы и готы с новым ожесточением помчались на обескураженного, уже предвкушающего желанную победу противника.

Кровь лилась рекой, обагряя сухую жёлтую траву. В какие-то мгновения ход сражения изменился, теперь уже Олег наступал широкой линией, хотя и с оглядкой, а латники Ярополка поспешно отходили назад, пятились, обнажая тыл соузной рати.

Справа положение стало тяжёлым, Ярополк держался с трудом, зато слева атаковали Олегово войско Владимир со смолянами и Ратибор с переяславцами. То там, то здесь вспыхивали короткие жестокие схватки.

Владимир выискивал в гуще сражающихся Олега, но никак не находил его. Перед глазами сверкали сабли, копья, он видел тупые ожесточённые, искажённые злобой лица и бил, бил мечом по шеломам, плечам, бармицам. Рядом хладнокровно рубился воевода Иван.

Наконец, Олегова дружина стала поддаваться натиску смолян и переяславцев. Наступил тот миг, когда у воинов одной стороны словно удваиваются силы, а другими, наоборот, овладевает усталость, их энергия иссякает. Всё или почти всё становится в такие минуты ясным, и одолевающей стороне важно не отпустить врага, не дать ему передышки.

Владимир это почувствовал. Он крикнул Ратибору:

— Гони их, гони! — а сам помчался галопом на подмогу Ярополку. Следом за своим князем поскакали смоляне во главе с воеводой Иваном.

Отряд касогов, внезапно вынырнувший из-за курганов, осыпал их градом стрел. Владимир, прикрываясь щитом, велел дружинникам развернуться и ударить по касогам справа.

— Содеем, княже! — отвечал ему воевода Иван.

Вдруг он коротко вскрикнул, всплеснул руками и стал заваливаться набок. Вражья стрела, пробив бармицу, угодила Ивану в шею и прошла навылет.

— Воевода! Что с тобою?! — Владимир на ходу подхватил его, придержал коня и бережно спустил его с седла. — Иван Жирославич! Очнись! Воевода! Милый, родной!

Заламывая в отчаянии руки, князь склонился над бессильно поникшим головой Иваном.

Воевода-вуй открыл глаза, устремил на питомца добрый лучистый взгляд, приподнялся, опёрся на руку Владимира и, с усилием разжав губы, зашептал:

— Владимир!.. Ты се?.. Прощай! Кончаюсь я... Помираю... Не плачь, не горюй. Божья воля на всё... Схорони мя во Вщиже... Оттудова я... Родом. И ещё... Люби землю нашу... Ворогам ходу не давай...

Испустив последний вздох, Иван уронил голову на плечо князя. Владимир бережно положил тело воеводы на траву.

— Прощай, — будто сами собой шепнули уста. В глазах Владимира стояли слёзы. Зарыдав, он припал к лицу умершего.

Вмиг вспомнилось, как подсаживал его, ещё совсем юного отрока, воевода на коня, как учил стрелять из лука, владеть мечом, и с каким восторгом принимал Владимир самую скупую похвалу учителя. И вот — уму непостижимо — Иван Жирославич, самый близкий ему человек, всегда шедший с ним по жизни рядом, ныне мёртв!

Князь поднял голову. Многие воины вокруг них сняли шеломы и, скорбно потупившись, отдавали последние почести своему боевому товарищу и другу.

— Похороню тебя, Иван, по-княжески, — прошептал Владимир, вытирая слёзы и усилием воли подавляя рыдания.

— Не время, други, предаваться печали. Ждут нас на поле бранном, — промолвил он твёрдо.

...Касоги и ясы рассеялись по полю и небольшими группами уходили за реку, проваливаясь за холмами у окоёма.

Олегова дружина, отступая под напором переяславцев, сгрудилась вокруг своего князя и смешалась с Борисовыми тмутараканцами, которые оттеснили уже к самой реке остатки немецких латников Ярополка. Владимир со смолянами ринулся последним на выручку, а Всеволод, на измотанном хрипящем коне, мотался среди киевлян, тщетно разыскивая Изяслава.

«Родной сын на краю гибели, а его и не найти! С этаким полководцем и выигранное сражение проиграешь! — сокрушался он, в волнении кусая уста. — Какой же дурень! Тьфу! Что ж, придётся мне вместо него повеления отдавать. Только послушают ли кияне? Послушают, вон как горят у них глаза! Но теперь... Нет, ни за что не отдам Изяславу победу! Мою, мою победу!»

— Воевода Ян! — приказал Всеволод тысяцкому Яну Вышатичу. — Веди ратников киевских, выступай на подмогу Ярополку! Поспеши, ради Христа!

В лазоревое небо взмыли хоругви с парящим соколом и Михаилом Архангелом — охранителем Киева. Медленно, будто неповоротливый медведь, киевское войско придвинулось к берегу Канины и тяжело навалилось на тмутараканцев.

Вдруг на мгновение всё замерло, что-то случилось на поле брани, до ушей Всеволода донёсся истошный горестный крик:

— Князя Бориса Вячеславича убили!

И словно эхо, пронеслось по рядам киевлян, переяславцев, вышгородцев:

— Пал князь Борис! Убит коромольник! Поделом ему!

Всеволод, подгоняя боднями скакуна, ринул вниз, к болотистой речной пойме. На глаза ему попался усталый, возбуждённый Ярополк.

— Сыновец! — окликнул его Всеволод. — Где Борис? Или вправду убит?!

Ярополк, сняв золочёный шлем с ликом святого Петра, вытирал с чела пот и устало улыбался.

— Одолеваем, стрый... Борис? Да почём я ведаю?! Еже деять те неча, поищи тамо, меж трупами.

— Нельзя так, сыновей. Всё же брат он тебе был как-никак.

— Да какой тамо брат! — Ярополк с усмешкой махнул дланью. — Вон с экою радостью череп бы он проломил мне или тебе! Вражина он, и поделом ему досталось! Неча крамольничать!

— Не он один этому виной. Хотя ты прав. Не время горевать.

Князь Хольти тронул поводья и поскакал дальше.

...Позже, уже когда кончится битва, смоленские дружинники, растаскивая трупы людей и лошадей, найдут у подножия холма тело молодого Бориса. Его распознают только по золоченым княжеским доспехам, ибо лицо князя, надвое разрубленное секирой, было изуродовано до неузнаваемости. Целыми остались лишь плотно сжатые белые зубы, которые придавали лицу какой-то зловещий оскал. Бориса похоронят тут же, возле холма, на берегу реки, а Владимир, сняв шелом, долго будет стоять над свежей могилой и думать, что, наверное, всё могло быть иначе, окажись в трудный час рядом с Борисом такой же человек, каким был для него погибший на этом поле смерти воевода Иван. И ещё, что Борис был изгой, не было для него на Руси места, не имел он прав на княжение в большом богатом городе, а малым довольствоваться не хотел. И, наверное, надоела молодцу неприкаянная кочевая жизнь, надоело мотание по чужим домам, вот и бросился он очертя голову навстречу своей смерти. От него не осталось никого и ничего, кроме чугунного креста на вершине невысокого холма, на котором в следующую же весну зазеленеет свежая трава и синие васильки потянутся к ласковому солнцу.

Владимир обронит слезу, прочтёт молитву и, тяжко вздыхая, отойдёт в сторону. И никто и никогда не будет больше вспоминать о Борисе и оплакивать его гибель. Сверкнул он злым огоньком, полыхнул, и погас, ничего не добившись и ничего не свершив. Глупа, нелепа такая смерть, хотя и достойна.

Глава 111

БРАТОУБИЙСТВО

— Отче, воевода Иван... пал, — пробормотал, горестно супясь, Владимир, когда они со Всеволодом отъехали от места жаркой схватки и укрылись за холмами. Комонные гридни с копьями окружили их плотным кольцом.

— Что?! Иван?! — В глазах Всеволода мелькнули боль, обида, горечь, но тотчас она отхлынули и сменились яростью. — Вот что, сын! Я этой смерти не прощу! Клянусь тебе, не прощу! Ни Олегу, ни... Прочим! На краю света найду!