Олег Яковлев – Всей землей володеть (страница 31)

— Да ну тя! — Девушка побежала от него и на ходу стала шёпотом повторять: — Не боюсь, ничего не боюсь!

Она мчалась через лесные заросли, упругие ветки хлестали её по лицу, она порвала, зацепившись за сук, саян, потеряла где-то цветастый плат, наброшенный на плечи. Вконец уморившись, она присела на землю под одним из дубов, доверчиво прислонилась спиной к стволу, понемногу успокоилась и сама не заметила, как погрузилась в сон...

Разбудила Роксану звонкая трель соловья. Девушка подняла голову. Небо светлело над вершинами дерев. Прямо перед ней догорал костёр, а сидевший возле него Святополк ворошил палкой тлеющие угольки. На лужайке паслись две лошади — Роксанина и Святополкова.

— Ты проснулась. — На неё смотрели чёрные, чуть продолговатые глаза отрока-княжича.

На лице его остались следы от Роксаниных ногтей.

Девушка вскочила и попыталась убежать. Святополк удержал её, схватив цепкой дланью за локоть.

— Пойдём со мной. Выведу тебя. Садись на коня, — предложил он.

— Не надо, не хощу. Одна я поеду. Уйди отсюдова.

— Но ты не знаешь дороги. Поедем вместе.

Роксана нехотя согласилась и ловко вскочила в седло. Святополк придержал за повод её коня и, подняв голову, неожиданно спросил:

— Ты гневаешься на меня? Но я... Я люблю тебя, милая. Красота твоя затмевает разум. И я... Я хотел спасти твою душу от поганства. Ты ведь православная христианка. Зачем же тогда ходишь на эти поганые празднества, где предаются блуду и пьянству?

— Строишь из себя святошу! — Девушка недовольно наморщила прелестный носик. — Не верую я тебе. Силою ты мя взять пришёл, — добавила она.

— Так ведь мог же я, но не стал творить грех, — покачал головой Святополк.

— Сему и дивлюсь! — В словах Роксаны послышалась насмешка.

— И Милана сия... Зря ты с нею водишься. Поганинка нераскаянная. Видала сама, какова она.

Святополк свистом подозвал своего скакуна и не спеша забрался в седло.

— И какова же она, по-твоему, Милана? — подбоченясь, с вызовом спросила Роксана.

— На бесовских игрищах сих всякий разум и стыд она теряет, — ответил княжич. — Нельзя так.

Роксана в ответ презрительно хмыкнула.

— Милана с Ратшей пошли, верно, искать папоротник в полночь, — с мечтательным вздохом промолвила она. — Коль узреют они, как распускается цветок, то будут счастливы. Сколь бы и я хотела тако. Токмо, ясно дело, не с тобой. Сам ведаешь, с кем. Ответь, веруешь ли в сию примету?

— Я понимаю её иначе. Блеск счастья обманчив и столь же краток, сколь коротко время цветения папоротника.

Дальше они долго ехали молча. Вдруг Роксана беспокойно подняла голову, осмотрелась по сторонам и с удивлением спросила:

— Куда ж мы едем? Не ведаю, что за лес.

— Идола вашего поганого тебе покажу. Он в Киеве, на Подоле стоял когда-то. Голова у него серебряная, усы позлащены, а в очи, сказывают, раньше каменья алмазные были вставлены. Токмо нету их давно. С той поры как крестил Русь прадед наш Владимир, перенесли волхвы сего идола в пущу лесную. Тайком поклоняются ему, жертвы приносят.

— Гляди, не дамся те. Не смей силою, сама выберусь. — Роксана подозрительно покосилась на Святополка и погрозила ему кулачком.

— Да я бы тебя давно... Когда ещё спала ты... Не гляди так, не смейся. Осилил бы. Только разве в этом дело? Шла бы ты за меня по своей воле, Роксана. На что сдался тебе Глеб? Он будет неверен тебе. Ведаешь, сколь много в Тмутаракани волооких красавиц? Вот послушай как-нибудь песни старых гусляров о готских красных девах.

— Замолчь, коли сызнова получить не хоть! — Роксана угрожающе подняла десницу. — Не люб ты мне. Да и мал ты в сравненья со Глебом. Тебе в куклы ещё играть. Пятнадцати годов нету.

— И что с того? — возразил ей Святополк. — Дед вон мой, Ярослав, не старше был, когда поял[226] первую свою жену, княжну Анну. А она уж не первой младости была. Да и не девица — жёнка. Ты же мне ровесница, не старше нисколько.

Роксана не ответила.

Долго, зачарованно глядя по сторонам, любовались они красотой летнего леса и слушали пение птиц. Незаметно наступил полдень. Сильно припекало солнце, золотя вершины вековых деревьев. Из чащи вышел рогатый лось. Заметив людей, он стремглав метнулся в густо поросший орешником буерак.

По лицу Святополка из-под войлочной шапки катился градом пот, Роксане тоже стало жарко, она спешилась у ручья и чистой ключевой водой омыла лицо. Сейчас она была особенно хороша собой, и княжич, вслед за ней спрыгнувший с коня, невольно залюбовался красавицей.

— Не смей глядеть тако! Чай, не невеста тебе я! — недовольно промолвила девушка и, зачерпнув рукой воды, обрызгала Святополка.

— А ведаешь ли ты, Роксана, как некогда прадед мой, князь Владимир Красно Солнышко, отроком один цельный год в лесу жил? Отец его, Святослав, порешил как-то испытать сына и оставил его в глухой чащобе. И тот жил, речи человечьей не слыша. Охотился, ставил силки на птиц, острогою рыбу ловил. Вельми трудно было, но выдержал Владимир, выжил, а после стал князем великим. Вот и я... Один раз убежал из дому, умыслил тож, как прадед. Ходил два дня по лесу, шалаш поставил, а на третий день... Есть сильно захотелось, воротился в терем к отцу с матерью. — Святополк рассмеялся.

Хихикнула в ответ и Роксана, приложив руку ко рту.

— Не годишься ты, стало быть, во князи великие, — с издёвкой заметила она.

Княжич прикусил от досады губу. Затем он внезапно резко повернулся к Роксане, обхватил её руками за тонкий стан и прижался устами к нежной, румяной девичьей щеке.

— Пусти, лиходей! — Роксана вырвалась и больно ударила его по лицу. — Вот тебе, получи ещё! Будешь ведать, разбойник! — приговаривала она и что было силы хлестала Святополка по щекам.

А он стоял, не шелохнувшись, задумчиво смотрел куда-то вдаль и словно не замечал разгневанной Роксаны, не ощущал боли.

Девушка вскочила на коня и, стегнув его хворостиной, умчалась прочь. Святополк глядел ей вслед и чувствовал, что нежность к Роксане тает в душе его с каждым мгновением, что сердце уже не бьётся так сильно, как раньше, что восхищение необыкновенной Роксаниной красотой уступает место затмевающей разум ненависти, ненависть эта проникает в его душу, разливается, заполняет её всё более и более.

Горечь и ожесточение овладели княжичем, он послал мысленно проклятия на голову девушки и, взяв за повод коня, побрёл по одному ему ведомому пути.

— Скоро, Гермес, выйдем, — разговаривал он дорогой с вороным иноходцем, который нервно стриг ушами при каждом лесном шорохе.

Когда уже вечерело, Святополк остановился на полянке, окружённой высокими дубами. Он накормил коня и поел сам, после чего привязал Гермеса к стволу дерева и, стараясь не шуметь, осторожно пробрался через густой перелесок к другой поляне, посреди которой курились белые дымки потухающих костров. Возле могучей старой ели, неведомо как очутившейся в здешнем лесу посланницы с далёкого севера, стояло высеченное из дуба изваяние Перуна[227]. Прямо на Святополка смотрели огромные пустые глазницы, страшные своей пустотой, заставившие его содрогнуться. С трудом уняв дрожь, Святополк шагнул вперёд. Серебряная голова идола, позлащенные усы — какое богатство! Перед этим отступят любые страхи.

Княжич попытался руками отделить голову Перуна от туловища. Тщетно — голова была посажена на деревянную шею с большим натягом.

— Умели, поганые ироды, делать! — злобно проворчал Святополк и, достав из-за пояса топор, с силой вонзил его остриём в древо.

— Получай, Перун, вражина языческая! — Он с яростью рубил крепкую древесину. Удар за ударом. Пот катился градом, спина стала мокрой, а Перун всё стоял несокрушимо. Наконец, дерево затрещало. Отделившись от туловища, круглая серебряная голова тяжело рухнула на землю и покатилась по траве.

Святополк устало присел на пень. С трудом подняв тяжёлый слиток, он вожделенно прошептал:

— Теперь ты мой. Не отдам никому.

На небе догорала вечерняя заря, и казалось княжичу, будто это заканчивается целая эпоха, навсегда уходит в прошлое старая языческая вера, а с ней — жестокие волхвы и обезглавленный идол, который всё ещё упрямо стоял под елью, прикрытый густыми хвойными ветвями.

Глава 29

СВАДЬБА В ЧЕРНИГОВЕ

Весёлым гулом встречал Чернигов гостей. По кривым улочкам носились, вздымая клубы густой осенней пыли, расписные нарядные свадебные возки. Радостно перекликались тоненьким перезвоном серебряные колокольчики, слышались задорные припевки скоморохов, гремели литавры, лилось стройное пение хора. И повсюду — смех, улыбки на румяных здоровых лицах.

По велению князя Святослава прямо на торговую площадь выкатили огромные кади с медами, раздавали нищим и голодным рыбу, овощи, печенье.

Так, на широкую ногу, всем городом хотел отпраздновать Святослав свадьбу своего первенца Глеба.

Всеволод с сыном не без труда пробрались сквозь толпы людей к каменному княжескому дворцу. Их встречали поясными поклонами бояре, среди которых мелькнуло на мгновение спокойное продолговатое лицо Яровита, затем на крыльцо вышел сам князь Святослав, весь какой-то бесформенный, расплывшийся, исполненный важности и самодовольства. Он сухо расцеловал брата и племянника и пригласил их в палаты.

«Странно, а Изяслава не позвал на свадьбу. Не к добру это», — пронеслось в голове Всеволода, когда он шёл по широкой, светлой галерее с толстыми изузоренными резьбой столпами и говорил обычные пустые приветственные слова Святославу и разряжённой в ромейский аксамит юной княгине Оде.