Олег Яковлев – Всей землей володеть (страница 27)
— Довольно, довольно, княжичи! — зазвенел в колокольчик Иаков. — Ярополк, топерича ты чти...
Обычно усердный в учении Владимир с нетерпением ждал окончания урока и скучно глядел в окно на зелёные деревья и слепившее глаза солнце. Ему казалось, что время тянется вечно. Наконец монах собрал книги и отпустил их. Святополк схватил Владимира за руку и потащил за собой на крыльцо, приговаривая:
— Пошли вборзе, покуда не видит никто.
Сбежав с Горы, княжичи, как и много раз ранее, принялись весело резвиться, обрызгивать друг друга водой, нырять, пытаясь достать руками дно. Солнце уже клонилось к закату, когда они, мокрые и усталые, тяжело дыша, сели на берегу. Свежий вечерний ветерок приятно обдувал их тела.
— Вот ты помысли, Владимир, — говорил Святополк. — Возьми празднества поганые. Янка Купала, к примеру. Собирается люд, хороводы водят, чрез костры прыгают, веселье греховное творят. Многого тут не разумею. Отчего ходят парни с девицами на капище языческое, отчего оскверняют души свои плясками дикими? Ведь это грех! Сказывают, в прежние лета и княгини ходили на капище, и ныне иные боярыни ходят.
— Княгини, вишь, стали топерича всё иноземные, потому и не ходят, — раздумчиво отозвался Владимир. — А ты, Святополче, бывал ли когда на празднествах сих?
— Что мне там делать? Стыдно, крещён ведь. — Святополк усмехнулся. — А вот что в ночь купальскую папоротник цветёт, дак то, верно, правда. Слыхал я. Вот и не уразумею никак: праздник языческий, неправедный, а примета верная.
Внезапно услышав сзади шаги, отроки порывисто обернулись и вскочили. Перед ними стоял невысокий седовласый босой монах с длинной, густой бородой, в чёрной рясе и куколе. В руке он держал толстую сучковатую палку.
— Ты кто? — удивлённо вопросил Святополк.
Старик поднял голову, пристально оглядел обоих княжичей и, словно с усилием разжав тонкие сухие уста, выговорил:
— Антоний аз, Божий человек.
— Антоний! — хором воскликнули отроки. — Так ты монах Печерский?!
Старик насмешливо улыбнулся.
— Да. А вы, верно, княжьи дети. По одёжке видать. — Он кивнул на шёлковые рубашки княжичей, изукрашенные узорами и золотой прошвой. — В реце купались, что ль?
Владимир молча кивнул. Нет, не в силах был он смотреть в голубые глаза старца, не мог выдержать испытующий и зоркий его взгляд.
Антоний присел на пригорок и задумался, вороша палкой прибрежный песок. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском речных волн. Наконец, Владимир, преодолев смущение, спросил:
— Скажи мне, отче Антоний, что побудило тебя принять схиму? Утрата какая горькая? Аль беда? Аль озаренье духовное?
Антоний снова улыбнулся:
— Юн ты ещё, а вон какие вопросы задаёшь. Не ведаю, что и ответить. Мир наш, отроче, грешен и несовершенен. Везде в нём царит насилие. Вот и измыслил я единожды оставить то, чем жил ранее, отринуть мирское. Во многих землях довелось побывать мне, многое повидать, всего ноне и не упомнишь. Токмо много повсюду лихих людей. Страшнее же всего, когда плох тот, кто облечён властью.
«Но разве власть не удел мудрых?» — хотел было спросить Владимир, но осёкся на полуслове, вдруг вспомнив княгиню Гертруду. Не раз случалось наблюдать ему, как ласковая и нежная, например, с Петром-Ярополком княгиня вмиг превращалась в злобную Валькирию — воинственную деву древних германских сказаний[216]. Владимир помнил, с каким хищным удовлетворением взирала она на избиения челядинцев, что творили по её приказу на Красном дворе за городом княжие подручные. Так неужели же власть способна делать наделённого многими добродетелями человека жестоким?!
Словно догадываясь, что происходит в душе княжича, Антоний отложил в сторону посох, обхватил руками колени и снова заговорил:
— Не всегда власть даётся мудрым. Иной раз Бог не наделяет правителей умом. Отчего так? Богу виднее. Жестоким же становится тот, кто без ума правит, кто дальше терема своего земли родной не зрит. Жестокость — грех, но порой... порой без неё не обойтись. Вот прадед твой, князь Владимир Святославич, Креститель Руси. Упорно боролся муж сей с поганою ересью за веру христианскую и бывал лют в гневе своём, иной раз казни учинял волхвам и переветникам[217]. Жестокость? Да, по жестокость сия оправдана, ибо во благо вершится. Однако же всякая жестокость имеет предел свой, о том помни, княжич. Научит тя жизнь многому. Наказуешь невинного — тяжко будет потом грех
— Да ведь ты ересь глаголешь! — вмешался в беседу Святополк. — Ну, укажи, где он, Бог: здесь, там, в Чернигове, в Киеве? Может, в Тмутаракани? Али у греков, в Константинополе?
— Бог, отроки, всюду окрест нас. Всё слышит он, всё видит. А про небеса — то для бедных да неграмотных писано, дабы легче было для разумения, — с улыбкой пояснил Антоний.
— Так что ж тогда получается, святой отец? Стало быть, для разных людей и Бог разный? Для нас он один, а для смердов и людинов — иной? У злодея — свой Бог, а у преисполненного добродетелями — свой? — в недоумении развёл руками Владимир. — Да может ли такое быть?
— Верно, каждый Бога по-своему разумеет. Вот, глянь на иконы святые. Каждому живописцу по-своему видится лик Божий. Потому икона одного мастера отлична от иконы другого. Токмо Бог-то един суть. И разуметь его не вещно надобно, не яко человека иного лицезришь, но духовно. На иконах ведь не лицо, но лик. Постигни разницу сию, отроче. — Антоний примолк, с пристальным вниманием взирая на нахмурившихся княжичей, видно, соображающих, что же он сейчас сказал.
Прервав воцарившуюся тишину, Антоний повёл речь об ином.
— Поверьте мне, княжичи. Настанет час, наступит время Страшного суда, и тогда наказует Всемогущий Господь всякого злодея и грешника. Я же молю Бога, взываю к нему, дабы простил он людям пригрешенья их. Не токмо за себя — за всех молю. Верую: услышит Господь. И верую такожде, что лучше и добрей мир наш земной станет.
— А скажи ещё, отче. Вот в Ромее, слыхал я, есть монахи, кои не моются вовсе. Говорят, чем грязнее тело, тем чище душа. Радуются болезням, недугам, истязают себя, а боль в теле принимают с улыбкою. Правда то? — спросил Святополк.
— Есть такие, — кивнул со вздохом Антоний. — И не в одной Ромее, но и у нас в Печерах. Токмо что тело? Тело бренно, порочно, ничтожно. Плоть токмо плоть единую порождает. Над телом душа властвовать должна. Потому вельми важно, чтоб была она чиста и не отягощена грехами. О сём тож помните, княжичи. Вам, Бог даст, доведётся прожить жизнь долгую. Много чего узрите, но в людях допрежь[218] всего душу разглядеть старайтесь. Ну, прощаться будем. К закату уж солнце катится. Аще что, приходите. Вон там, возле Берестова, в Печерах живём мы со братией.
Медленно, степенным шагом, стуча посохом, стал взбираться Антоний на вершину холма. Отроки в задумчивости провожали его взглядами...
— Воистину, умный человек Антоний и мыслит мудро. Ему бы книгу написать, — говорил Владимир, когда они торопились в город и подходили к Подольским воротам.
Святополк ничего не отвечал. Потупив взор, он целиком погрузился в размышления. Слишком сильно поразили его слова старца о справедливости и жестокости...
Раньше совсем не думалось о подобном. С детства вбивалось ему в голову: раб, холоп — ничто, мразь. Убить его — никакой не грех. Ведь муху аль комара убьёшь — не каешься в содеянном. Так и тут. Холоп должен быть покорен князю, если же он выкажет неповиновение, то достоин наказания, пусть даже самого сурового.
Но вот теперь в душе у Святополка что-то повернулось, надломилось; подумалось с внезапным ужасом: как же он тогда едва не утопил лодочника Олексу?! Ведь это был бы страшный, тяжкий, несмываемый грех! Святополк искренне благодарил в мыслях Владимира за то, что тот не дал совершиться греху и, стало быть, спас не только и не столько этого жалкого, ничтожного лодочника, но его, Святополка, душу.
Прежде слова молитв воспринимались им как нечто застывшее, ненастоящее, просто дань традиции, теперь же, когда увидел он человека, посвятившего всю свою жизнь молитвам и беседам с Богом, говорил с ним, слушал его речи, становилось юному Святополку не по себе. Часто предстоит ему в грядущем каяться, будет он богомольным и участливым к нуждам монахов и иереев, и в том будет заключаться, пусть малая, но всё же заслуга старца Антония.
...Возле терема боярина Вышаты, широко раскинувшегося на склоне Горы, княжичей нагнал и круто остановился возле них ярко расписанный по бокам цветами возок. Возничий спрыгнул с козел, отворил дверцу и с почтением в голосе вымолвил:
— Приехали, боярышня.
Стойно[219] лебедь белая, из возка не вышла — выплыла высокая юная дева в нарядном розовом летнике с долгими рукавами, украшенными серебряными нитями, прекрасная, подобная ангелу. У Владимира перехватило дыхание, сердце отчаянно заколотилось.
Шелестя дорогими одеждами, медленно, будто паря невесомо по воздуху, дева проплыла мимо них. Вокруг стоял терпкий, завораживающий аромат сказочных аравитских благовоний. На лице девы сияла приветливая улыбка.
— Эй, красна девица, ты откудова такая будешь? — спросил, сверкнув глазами, Святополк.