Олег Яковлев – Ромейская история (страница 23)

Рядом на соломе полулежал Порей. Время от времени смотрел он вверх, на хмурящееся сумеречное небо. Острые зубья башни напоминали ему то копья стражников, то зубы дикого зверя.

Прав, ох, как же прав был Иванко Творимирич! Где бы он, Порей, был сейчас, если б воротился на Русь? Может, нёс бы службу в каком дальнем городке и по ночам забирался бы через окно в дом к красивой боярской дочери? Может, скакал бы, обгоняя ветер, по степи вослед разбойникам-торкам, а вечерами сидел с товарищами вокруг костра, вдыхал аромат варева в котле и слушал завораживающие рассказы старых воинов о былых сечах? А может, лежал бы уже под отмеченным деревянным крестом могильным холмиком или белели бы его косточки в чистом поле и прорастала бы сквозь них высокая трава? Воистину, из праха созданы мы и в прах же и уходим.

Но и то было б лучше, чем кашлять, голодать и умирать здесь, в этой башне, медленно и мучительно, без надежды на удачу. Прав Тростейн! Боже, за что?! За какие грехи наказуешь?!

Всего их набралось здесь, в темнице, семь человек, все они, кроме Порея, были нурманами, все служили в императорской этерии. За что вообще бросили их сюда, Порей понимал плохо. Новый этериарх сказал, что Гаральд якобы утаил от императрицы золото, взятое во время последнего похода в Иерусалим. Но Порей, хотя и был тоже в этом походе, ни о каком таком золоте и слыхом не слыхивал.

Козни, интриги, заговоры, угодливые рожи и косые насторожённые взгляды – Порей пресытился придворной жизнью, теперь его неудержимо тянуло домой, на Русь. Правильно говорил Любар! Любар… Никто не знает, что с ним сталось. Куда-то уехала та красавица-армянка, выходившая его друга, а этериоты при расспросах о нём лишь пожимали плечами. Старый Болли как-то сказал Порею:

– Не ищи Любара. Его здесь нет. И не вспоминай о нём никогда. Я ничего не знаю. А если бы и знал, не мог бы ему ничем помочь. Этот парень сам себе навредил.

– Но чем?! Чем навредил?! – спросил в недоумении Порей.

Болли злобно огрызнулся в ответ, прикусил губу, видно, жалея о сказанном, и, как ни пытался Порей его разговорить, упрямо отмалчивался.

Болли среди заключённых в башню нет, он вовремя сумел переметнуться на сторону сильнейшего. Теперь, говорят, ходит среди эскувитов нового базилевса, оберегает его с секирой в руках.

Всё-таки противен этот Болли, всем он успевает угодить. И на сердце у него – одно подхалимство и желание выслужиться. Вот Гаральд или Тростейн – эти совсем иные, храбрые, порой безрассудные, хотя себя никогда не забывают. Может, и правильно гневается Зоя. Но он-то, Порей, всяко тут ни при чём, нет за ним никакой вины.

Мысли молодого руса прервал шум за обитой железом тяжёлой дверью. Послышался раздражённый голос начальника стражи:

– Как, и этого сюда перевести?! Что тут у меня, богадельня?! Ещё одного дармоеда кормить! Приказ базилевса очистить башню у крепости? Много новых узников? Делать нечего, ведите его.

В двери заскрипел засов. Гаральд резко обернулся и с плохо скрываемой яростью уставился на стражей, которые ввели в башню шатающегося от изнеможения узника.

– Вот вам ещё один друг! – злобно рассмеялся начальник стражи. – Будет веселей доживать последние деньки!

Дверь снова захлопнулась. Приведённый заключённый тяжело опустился на солому.

– Кто ты? – Порей всмотрелся в заросшее густой светлой бородой лицо. – О Господи! Любар!

Он с трудом узнал в полумраке своего друга. Исхудалый, измождённый, часто кашлявший, Любар слабо улыбался и тупо кивал в ответ. Наконец он осмотрелся кругом и удивлённо присвистнул.

– Как? И вы тут?!

– И мы! – мрачно отрезал Гаральд. – Сидим тут, виноватые без вины! Проклятие! Тысяча свиней!

– Но ты-то, Любар?! Как ты сюда попал?! – спросил изумлённый Порей. – Я мыслил, тя и живу-то нет.

– Да, друже, верно, тако и есть. Схоронили мя проклятые ромеи. Проэдр Иоанн заживо в мешок каменный бросить велел.

– Почто ж тя?!

– Да! – Любар устало махнул рукой. – Не стерпел, не сдержался. Наболтал ему всякого.

– Видно, ты, парень, давно в темнице гниёшь. Ничего не знаешь, – подсел к Любару Гаральд. – Иоанн ныне уже не проэдр. Правда, сохранил голову на плечах. В отличие от нас. – Нурман горько усмехнулся и вздохнул. – А император у ромеев теперь новый – Константин Мономах.

– Хитрющая свинья! Я задолжал ему один удар меча! – потрясая кулаком, воскликнул вспыхнувший Тростейн. – Только бы вырваться отсюда! Я вот им покажу!

Гаральд в ответ досадливо обронил:

– Выберись поначалу.

– А я знаю, что надо сделать! – Тростейн хлопнул себя по лбу и неожиданно громко расхохотался.

– Чего ты ржёшь, дурак? – не выдержав, прикрикнул на него Гаральд. – Проклятие! Тысяча свиней! В нашем положении надо думать, как спасти свои шкуры, а не зубоскалить попусту.

– Гаральд, я знаю, как нам быть.

– Ну так сказывай, не томи душу, – нетерпеливо перебил Тростейна оживившийся Порей.

– Надо через стража, который носит нам пищу, упредить Спес!

– Спес?! Тысяча свиней! Ты что, сошёл с ума?! – Гаральд горько рассмеялся. – Удивляюсь твоей простоте, Тростейн. Твоя Спес сейчас, наверное, спит с каким-нибудь красавцем. Или, может, если и до неё добрались прислужники Зои, кормит червей в земле.

– Нет, Спес хитра, как кошка! Она не дастся им так запросто в руки! И она любит меня, Гаральд! – пылко возразил Тростейн.

Гаральд задумался, нахмурив высокий лоб и подперев кулаком щёку.

– Тысяча свиней! Надо подумать, – буркнул он и, обращаясь к Порею с Любаром, спросил: – А вы что скажете на это?

– Попробовать надоть, – отозвался Любар. – Всё один чёрт! Не получится, дак и пропадём. А выйдет – бежим отсель.

– Верно, друже, – согласился Порей. – Иного-то ведь нету.

Гаральд, кивнув, промолчал. Снова поднявшись, он заходил из стороны в сторону. Нурманы, сидевшие вдоль стены, следили за ним с неослабным напряжённым вниманием.

Наконец, видно, приняв решение, Гаральд остановился посреди каморы.

– Твоё предложение принимается, Тростейн. Вот только страж…

– Спес даст ему денег, – откликнулся Тростейн.

– Тысяча свиней! Лучше я сам пообещаю ему золото. Только бы он клюнул.

Снова в башне наступило молчание. Усталый Любар задремал на соломе, остальные же с бьющимися от волнения сердцами нетерпеливо ждали прихода стража.

Вот, наконец, заскрежетал замок. В проёме двери показалась тёмная фигура с факелом в руке.

Гаральд быстро подскочил к стражу и горячо зашептал ему на ухо. Было видно, как страж поначалу отрицательно затряс головой, но затем начал согласно кивать. Приложив палец к губам, он указал на дверь и тихо промолвил:

– Там вооружённая охрана. Мне надо спешить. Но я всё передам. Конечно, если ты дашь мне золота.

– В порту найдёшь две нурманские ладьи. Спросишь Торвальда. Передашь вот это. – Гаральд сорвал с пальца и протянул стражу серебряный перстень. – Получишь своё золото. Торвальду расскажешь всё обо мне. Иди.

– Будем надеяться на твою красотку, – с усмешкой обратился Гаральд к Тростейну, едва страж вышел. – Но, скажу по правде, не очень-то я на неё полагаюсь. Вот, может, Торвальд, кормчий на моей ладье, поможет нам отсюда вырваться! Тысяча свиней! Отдыхайте и надейтесь, парни! И молитесь Богу о нашем спасении!

…Стемнело. Над башней взошла полная луна и обливала узников серебристым переливчатым светом. Было тепло, даже душно.

Порей тихо шептался с Любаром. Любар вздыхал, вспоминая чистую улыбку прекрасной Анаит. Что с ней? Жива ли? Под громкий храп Тростейна он произносил в мыслях слова любви и клялся, если обретёт свободу, отыскать её хоть на краю света.

Быстро и незаметно промелькнула ночь. Уже первые лучи солнца ворвались в сырую башню, скользя по мрачному серому камню стен, когда с заборола сбросили вниз свёрнутый в трубку пергамент.

Нурманы и русы столпились вокруг Гаральда, торопливо разворачивающего хрустящий в руках свиток.

– Это Спес! Я узнаю запах её духов! – вскричал обрадованный Тростейн.

28

Тревога и тоска снедали душу молодой Анаит, никак не могла она обрести покой. Стучало в отчаянии женское сердечко, чуялось ему: беда приключилась с милым. Иначе почему не кажет он глаз столько времени, пропал неизвестно куда? А может, он отыскал себе другую? Или обиделся, что она так быстро уехала, не простившись, усомнился в её любви?

Анаит послала слугу во дворец, в покои этериотов, но там грубо ответили, что никакого Любара давно здесь нет и никто о нём ничего знать не знает.

Наверное, решила Анаит, Любар уехал на Русь и забыл о ней. Из глаз девушки покатились слёзы, она заперлась в опочивальне, приказала мамке никого в дом не впускать, а Катаклону, если он придёт, сказать, что она больна и не может его видеть.

В угрюмой тягостной тишине потянулись долгие часы. За окнами цвели сады, стройные кипарисы всё так же тянули к небу свои острые, облачённые в изумруд копья-верхушки, раскидистые платаны шелестели густой листвой. Жаркое южное солнце заливало город своим ослепительным светом, а на душе у Анаит было сумрачно, хмурое осеннее ненастье царствовало в ней и никогда уже, думалось девушке, не сменится радостным светом новой надежды.

Сгустились вечерние сумерки, когда старая Нина осторожно постучала в дверь опочивальни.

– Что тебе?! – гневно сдвинула брови Анаит.

– Дочка, тебя ждёт внизу одна женщина. Она хочет передать что-то важное. Спустись к ней, дочка.