Олег Яковлев – Повесть о Предславе (страница 23)

– Трогаем! – раздался за спиной приказ Володаря.

Лошади рванули в галоп.

Глава 26

В киевском детинце царили суета и шум. По двору разъезжали конные ляхи в начищенных до блеска доспехах, у некоторых за плечами колыхалось нечто наподобие крыльев. Головные уборы шляхтичей обильно украшали перья. Ржали лошади, из поварен доносился терпкий запах готовящихся яств. Прямо посреди двора накрывали дорогими разноцветными скатертями широкие столы. Рекой лилось вино, многие ляхи были уже с утра во хмелю.

Совсем другая картина представала взору, когда с высоты Фроловской горы открывался вид на Подол и ремественные урочища. Там высились лишь чёрные остовы печей, над которыми кружило хищное вороньё, да кое-где в утлых полуземлянках, сооружённых на скорую руку, чуялось осторожное людское шевеленье.

Только успел князь Ярослав отстроить город после пожара, как нагрянули на Киев орды печенегов. Слава Богу, степняков удалось отбить, хотя сеча кипела даже в самом городе, на том месте, где до пожара высился деревянный собор Святой Софии. Едва отогнали печенегов, едва зализали кияне раны, едва началась налаживаться какая-никакая мирная жизнь, как на западных рубежах появились ляхи, подстрекаемые к нападению братоубийцей Святополком. В бою с ними на берегу Буга Ярослав был разгромлен и ушёл с остатками дружины в Новгород, набирать новое воинство. Гордые спесивые ляхи в середине августа вступили в Киев. Навстречу им с золотым крестом в руке вышел во главе клира епископ Анастас Корсунянин. Так началась на Руси новая тяжкая пора. Казалось, нет конца кровопролитию и бедам.

…Князь польский Болеслав, высокий, черноволосый, с огромным животом и одутловатым румяным лицом, на котором выделялись густые вытянутые в стрелки усы с напомаженными кончиками, облачённый в долгий пурпурный кафтан с золочёными пуговицами и узорочьем по вороту и рукавам, в пурпурной парчовой шапке и востроносых сапогах, уперев руки в бока, встречал бледную Предславу на всходе дворца.

– Вот и невеста наша прибыла! – объявил он во всеуслышанье и громко расхохотался.

– Слава, слава князю Болеславу! – прокричал подвыпивший косматый лях.

– Слава! Слава! – раздавалось отовсюду.

Под охраной вооружённых длинными секирами воинов Предславу и Анастасию провели в терем, перестроенный после недавнего пожара и мало напоминающий теперь прежние Владимировы хоромы.

Шляхтинку оставили при княжнах, и хотя бы это было хорошо.

Едва только они устроились в свежепобелённых палатах, в которых ещё стоял свежий запах древесины, как явился взбудораженный, нервно потирающий руки Святополк.

– Вот, Предслава, помог мне тестюшко в Киев воротиться, на место моё законное, – забормотал он скороговоркой, вымученно улыбаясь. – Установим теперь на Руси мир и тишину. А ты уж Болеславу не отказывай, не гневи его. Он тебя королевою содеет.

– Ты! – У Предславы не хватало слов от возмущения. – Князь ты или холоп, прислужник Болеславов?! Гляжу, восполз высоко! Сестру готов отдать на поруганье! Да что там сестру – землю свою готов продать! Вот что, Святополче! Слов иных не найду, одно скажу те: не усидишь ты в Киеве, ежели в ногах у иноземца на брюхе валяться будешь! Не бывало николи на Руси князей таковых. Ты отца свово, деда вспомни! Стыдно, Святополк!

Она резко отвернула голову. Пристыжённый Святополк, со вздохом втянув голову в плечи, поспешил удалиться.

– Здорово ты его! – восхищённо промолвила Анастасия.

Предслава со слабой улыбкой потрепала её по щеке.

– Ничего, детонька! Молиться будем, схлынет, пройдёт беда тяжкая.

На пороге покоя возникла шляхтинка. Всё тело её пробивала дрожь.

– Княжна, тебя круль Болеслав требует.

– Вот как? Требует? Что ж, выйду. Приоденусь вот токмо, – сухо ответила ей Предслава.

…В палате, освещённой толстыми восковыми свечами в канделябрах, было светло и тепло. Предслава, сев на скамью, вопросительно воззрилась на польского князя, который грузно поднялся навстречу ей из-за стола.

– Слушаю тебя, – сказала княжна.

Она внезапно увидела на ставнике женский портрет в полный рост. Красивая молодая девушка в пурпуре смотрела с холста, и в чертах её Предслава без труда узнала себя.

– Вот, княгиня Предслава, позвал тебя, – начал Болеслав.

Непривычное обращение «княгиня» неприятно резануло слух.

– Долгая у нас с тобою толковня, – продолжал тем часом толстый лях.

Он заходил по палате, и в такт его движениям колыхался под ромейской хламидой с грифонами[162] в круглых медальонах огромный живот. Затрепетали на стене язычки свечного пламени.

– Отвергла ты сватовство моё, тогда ещё, при Владимире. Не обижаюсь. Сам виноват. Не того человека, видно, послом направил. Понимаю. Но отца твоего давно на свете нет. А Володаря, если только пожелаешь, завтра же за все те беды, которые он тебе причинил, головы лишу. Повешу, как разбойника, на древе. За мной не станется.

– Не хочу об этом говорить. Что было, то было. Володарь – да, разбойник. Но куда больший разбойник – тот, кто непрошеным в чужой дом вламывается и крушит там всё, яко медведь дикий, – возразила Предслава неожиданно спокойным и твёрдым голосом.

– Меня сим медведем почитаешь? Добре! – Болеслав вдруг расхохотался. – Ну, княжна! – Он восхищённо потряс черноволосой головой. – Знал, сказывали мне про строптивость твою, но таких речей, право слово, не ждал от тя. Ну, да не обижаюсь. Не ведаешь ты многого. Вот я тебе растолкую, кто я таков и зачем сюда прибыл. – Он тяжело вздохнул, затем словно бы нехотя погрузил нелёгкое тело своё обратно на скамью, сел напротив Предславы, заговорил снова. – Мечта у меня, светлая княжна: в единый кулак собрать все народы, все земли славянские. Были ить когда-то едины славяне. Почитай летописи старинные, те, кои не христианскими святошами писаны, а прежними нашими летописцами. Много чего доброго сведаешь. Обры да угры разделили нас. Тако вот и живём, каждый врозь, немцам, варягам да ромеям кланяемся в пояс. А то и на коленях стоим, поклоны чужеземцам кладём. Доколе?! Пора, княжна, пора, ясынька моя ненаглядная, невеста моя золотая, собирать земли славянские. Чтоб на месте Польши, Руси, Хорватии, Мазовии, Чехии единая Великая Славония простиралась. Для того я тут ныне. Не рушить пришёл, но возводить здание великое! А ты, милая… Хочу царицей тебя видеть. Достойна еси сидеть со мною рядом на стольце высоком, яко Ольга, прабабка твоя, яко Драгомира[163] Богемская. Ум в тебе и красота неописуемая. Не насильником пришёл я в дом твой, но мечту, великую мечту принёс сюда! Стань же супругою моею, светлая княжна!

– Красны речи твои, – дождавшись, когда Болеслав замолчит, ответила ему Предслава. – Да токмо мечта твоя – химера!

– Как отмолвила?! – Болеслав снова вскочил на ноги.

– В облаках витаешь ты, а под стопами своими не зришь ничтоже[164]. – Нимало не смутясь, а наоборот, возвысив голос, продолжала княжна. – О каком единстве говоришь тут? Силою Прагу взял, дак выгнали тебя оттудова! Бежал сам, воинов своих бросил!

– Не напоминай! – с угрозой в голосе рявкнул лях.

– А лютичи с чехами как супротив тебя шли, не помнишь? С немцами вместях?

– Они – предатели, изменники делу великому.

– И что ж ты за Славонию такую создать вознамерился? На чём единство сей державы зиждиться будет? На преступлении, на крови? Было такое, читали, и про Ниневию[165], и про Рим Древний.

– Я – христианин, – недовольно проворчал Болеслав.

– В латинство ты свой народ обратил. А ну как не захотят лютичи те же, да и на Руси тож людины под латинским крестом ходить, римскому папе подчиняться да слушать, как попы твои по-латыни сюсюкают?! И тогда что, опять реки крови проливать? Отец мой не так поступал.

– Про отца свово молчи! Али напомнить, как мать он твою силою взял али как вятичей[166] да радимичей[167] мечом к земле пригнул?!

– Крестился отец в православную веру и всю Русь окрестил. Не та ныне стала Русь, что была ранее. Везде, всюду церкви стоят, люди Богу Истинному молятся. Вот где оно – единство. В вере!

– Ну, девка! – изумился Болеслав. – Не знал я, что ты столь умна. Мне с мужами толковать легче. Да тебя и не переспоришь.

– И нечего спорить тут. Пришёл ты ворогом к нам, не другом.

– Епископ ваш Анастас с крестом меня встречал, с хлебом-солью.

– Не все такие, как Анастас, переметчики. Есть и иерееев добрых немало, и мирского люду.

– А я вот такое скажу. – Болеслав, упёршись руками о стол, наклонился вперёд и грозной горою навис над Предславой. – Отец твой неправедно сотворил, крестив Русь в веру греческую. Не истинна та вера.

– Что ж мы, о вере ещё спорить почнём? – грустно усмехнулась княжна.

– Не о том я. Мне вот вера латинская нужна, чтоб корону получить, чтоб на равных быть с императорами и королями, чтоб не почитали меня дикарём в порубежных странах. Тако легче и соузы крепить, и торговые дела налаживать. Отец твой, думаю, о том же мыслил. Только ошибся он, на Ромею глядючи. А простой люд, – Болеслав брезгливо передёрнул плечами, – он своим, языческим богам в пущах как молился, так и молится.

– Что ж, вера, по-твоему, кафтан, который переменить завсегда мочно? – удивилась Предслава. – Глупость еси.

– Глупость! – Болеслав вспыхнул. – Да как смеешь изрекать такое! Девчонка сопливая! Вот что! Хватит, наспорились с тобою вдоволь! Аж пот прошиб! – Он стукнул кулаком по столу. – В общем, так: выходи за меня! Нынче же! А кто тамо из нас прав, после поглядим!