Олег Яковлев – Половецкие войны (страница 18)
– Не совсем, дядя. Поясни. – При последних словах Ласло Коломан заметно оживился и подался всем телом вперёд.
– Золото… Евреи… Деньги… Кредиты… – шептал Ласло. Взор его помутился, он начал бредить.
Коломан торопливо поднялся и распахнул дверь.
– Лекаря сюда! Живей! – приказал он слуге.
– Королевич, тут не лекарь нужен уже – священник, – с горестным вздохом вымолвил просунувший голову в дверь покоя жирный монах-бенедиктинец.
Коломан озабоченно хмурил чело.
«Не успел, не успел поведать мне о Руси», – думал он с досадой, глядя на неподвижное тело дяди и хлопочущих вокруг него лекарей и монахов.
– Король скончался, – хрипло сказал долговязый монах в тёмной сутане с большим серебряным крестом на груди.
– Вели седлать коней! В Эстергом скачем! – коротко велел Коломан дворецкому. – Надо спешить! Как бы Альма не перебежал мне дорогу.
…Король Ласло умер в жаркий день 29 июля 1095 года. На престол Венгрии вступил Коломан – он стал девятым по счёту королём из династии Арпадов.
Глава 19. Король Коломан
Изумлённо смотрел Авраамка на красавицу-половчанку. Ему не верилось: неужели это та самая Сельга, возлюбленная несчастного и глупого князя Романа? Шестнадцать лет без малого минуло, а она вот стоит перед ним, всё такая же красивая, гибкая как лань, бархатистые ресницы прикрывают томные кошачьи глаза, иссиня-чёрные с лёгкой проседью волосы перетянуты шёлковой ленточкой, на ней короткая куртка, атласные голубые шальвары, высокие сапожки облегают тонкие сильные ноги.
Словно воротилось далёкое прошлое, вспыхнуло в памяти былое: степь, вежи, багряное вечернее солнце, раздражённый голос Романа, пронзительный Сельгин смех.
Половчанка тоже узнала Авраамку и тоже удивилась. Они долго стояли друг перед другом, не в силах отвести очей, и молчали, не зная, как теперь быть и что говорить.
Авраамку вызвал к себе Коломан, и они столкнулись в широкой приёмной зале, вдоль которой расставлены были ряды длинных скамей и лавок.
Коломан сидел на троне, немного смешной, сейчас казавшийся особенно маленьким в огромном кресле. И сидел-то как-то неловко, боком, так, будто случайно очутился здесь, вскарабкался еле-еле, неизвестно для чего, наверное, чтобы повеселить или попугать собравшихся баронов.
Проницательный молодой король сразу заметил смущение списателя.
– Эй, Авраамка, подойди ко мне! Ты, верно, знал раньше эту куманку. Расскажи-ка о ней.
– Эта женщина, государь, была когда-то невестой русского князя Романа.
– Князя Романа? – Коломан недоверчиво качнул головой. – Ты не ошибся, друг мой?
– Нет, государь. Она ведь тоже признала меня.
– Как давно это было?
– Почти шестнадцать лет прошло, государь. – Авраамка с трудом подавил тяжёлый вздох. – Её зовут Сельга, она очень несчастна. Половцы говорят – до сих пор хранит память о князе Романе. Её родичи вероломно убили молодого князя и бросили его тело на растерзание хищным зверям.
– Кипчаки всегда были вероломны, – проворчал сидевший сбоку на лавке, неуклюже расставив ноги, чубатый печенежский хан. – Они рушат любые клятвы. Твой писец говорит правду, король.
Коломан хмуро кивнул. Странно, он никогда не ведал жалости к людям; сам будучи обделённым Богом и природой, злобно завидовал всему здоровому, сильному и красивому, а сейчас в душе его вдруг пробудилась жалость к этой прекрасной куманке, молчаливой и отрешённой. Он велел поселить её во дворце, поить, кормить, приставил стражей и служанок и сам не знал и даже доселе не думал, как быть дальше с этой женщиной, куда её девать.
Может, отдать Авраамке? Нет, Авраамка не возьмёт её, он предан, как говорят, по гроб жизни одной русской вдове-княгине. А если воевода Дмитр пригреет её? Но нет, воевода Дмитр взял себе другую, русскую невольницу, ввёл её в свои хоромы, наверное, думает жениться.
Вот бы ему, Коломану, прогнать стареющую Фелицию и взять в жёны Сельгу! Но увы – короли не вольны выбирать, они должны быть выше всей этой мелкой суеты и плотских помыслов. Они – почти как монахи.
Коломан привычно криво усмехнулся.
Сельгу увели из залы служанки, ей здесь было явно не место, невесть как забрела она сюда из отведённых ей покоев. Видно, беспечная охрана не уследила. Угры хороши бывают в битвах, но в делах, требующих терпения и скрупулезности, ведут себя, как малые дети.
Коломан снова невольно усмехнулся. Жестом руки он велел баронам рассесться по скамьям и лавкам. Возле трона уже расположился старик палатин в нарядном аксамитовом кафтане. Новый король начал первый свой совет.
Он говорил, как всегда, спокойно и твёрдо, расспросил воевод о положении на границах с Германией, толстого епископа вежливо попросил посвятить его в дела римской церкви, выслушал польского посла, который долго говорил о дружбе и преподнёс грамоты князя Владислава Германа, увенчанные вислыми серебряными печатями.
К концу совета Коломан стал рассеян, он почти не слушал жаркие споры баронов о земельных угодьях, не внимал витиеватым речам иноземных посланников – ум его занимала Русь, из головы не выходили предсмертные слова дяди: воевать с Русью тихо. Евреи. Кредит. Золото…
В воспалённом мозгу всё мешалось, мыслям не хватало ясности. Коломан поспешил закончить совещание. Ему захотелось остаться одному и всё тщательно взвесить и обдумать. Решение было где-то совсем рядом, но упорно не шло в голову.
Он молчал, сидя один в кресле в огромной зале, давившей на него своей величиной, смотрел на цветастые ковры со сказочными птицами, просил помощи у Бога и у духа предков – загадочной легендарной птицы Турул. Русь и евреи. В чём тут связь?
Наверное, он переутомился, устал, надо отдохнуть, прийти в себя. В конце концов, слишком тяжёлая ноша – в одночасье стать королём, ощутить, что один держишь ответ за великую державу, могучую и молодую, полную живых сил.
Да, держава мадьяр молода и велика, с ним, Коломаном, все вынуждены считаться. Вот надменный император Алексей Комнин прочит в жёны своему старшему сыну Калоиоанну дочь почившего Ласло, красавицу Пириску, сулит золото, даже готов уступить какую-то там пограничную область. Над этим предложением не мешало бы подумать. Другую дочь покойного Ласло, Аранку, тоже сватают – люди киевского князя Святополка обхаживают её покои, преподносят дорогие дары. У князя подрастают сыновья.
Есть ещё другие женихи, во дворце топчутся франки и сицилийские норманны, ромеи и волохи, чехи и датчане. Целый ворох забот обрушился на его голову, и не от кого было ждать поддержки и помощи. Своей головой если не думать, то на чужую полагаться – пустое.
Но он привык: всегда, всю жизнь – только сам, только Бог – союзник, только собственный ум и собственное упорство – верные помощники. Коломану было тридцать с небольшим лет, он жаждал величия и славы, но при этом обладал изворотливым и тонким умом. Такие люди, как он, с самого своего рождения ущербные и лишённые полнокровных радостей, с годами становятся хитрыми, учатся уворачиваться от безжалостных ударов судьбы, приспосабливаются лучше других к жизни, цепляются за неё, норовят ухватить за вожжи лукавую колесницу фортуны, а если ещё к хитрости добавляются воля и твёрдость, взлетают порой до высот величия и мудрости. Коломан обладал всеми этими качествами, беда была в другом: оказавшись на троне, почувствовал он наряду с тяжестью вкус власти, и от этого у немощного больного урода-горбуна немного кружилась голова. И была ещё родовая, невесть откуда взявшаяся спесь, которую он сдерживал и подавлял, но она время от времени прорывалась наружу, делала его надменным, величественным, но вместе с тем словно бы упрощала, принижала. Странно устроена жизнь, сложен и запутан характер человека, соткан он из противоречий и несуразностей.
Коломан сильно отличался от других людей, но, в сущности, был таким же, и страсти владели им те же, и мысли и сомнения в душе были такими же. Сидя в одиночестве в зале, он вдруг остро ощутил это и сам себе удивился.
Глава 20. На полном скаку
Авраамка и Талец неторопливо ехали верхом по узкой кривой улочке Эстергома.
– Как Ольга? Что будешь с ней делать? Вернёшь на Русь? – допытывался гречин.
– Дам девке сперва успокоиться. Торопить её не стану. Гляжу: исстрадалась вся, бедная. А там, как знать? Чую, друже, душа у ей чистая, а голосок!.. Что журчанье ручейка! Сердце захолонуло, как услыхал.
– Вижу, крепко задела она тебя, Талец! – рассмеялся Авраамка. – Жениться бы тебе. Своя ведь она, славянка, да и судьба с твоей схожа.
– Ты перестань-ка глупости болтать. Куды мне?! – Сердито перебил друга Талец. – Я ж для её старик! Сорок лет стукнуло уж, а она – яко цветок, молодица красная. Скажи лучше о половчанке. Ну, о коей круль тя вопрошал.
– Чего о ней говорить? Знал её раньше, вот и всё. Половчанка и половчанка.
Они выехали на просторную площадь, откуда круто спускался к Дунайской пристани широкий пыльный шлях.
– Легка на помине. – Авраамка указал на Сельгу, которая, ведя в поводу мохноногую степную кобылку, неторопливо прогуливалась возле лавок арабских и персидских купцов. За ней следили два высоких угра в булатных шишаках. Они держались сзади невольницы на почтительном расстоянии и выказывали ей всяческое уважение.
Друзья сразу и не поняли, как всё произошло. Из-за поворота дороги вынеслась на площадь на полном галопе запряжённая вороными долгогривыми фарями, богато раскрашенная узорами квадрига[170]. Серебром отливала дорогая обрудь, возничий был тоже в серебряной дощатой брони, лицо его покрывала булатная личина.