Олег Яковлев – Погоня за ветром (страница 2)
– А ты, друже, что, воистину стал бы князя к латинству склонять? – хитровато прищурившись, спросил его Тихон.
– Да нет, конечно. Это я так говорил, чтоб от него отделаться.
– Тогда, выходит, право слово, не столь уж и туп бискуп[10] сей. Не поверил он тебе, вот и раскричался.
Друзья посмотрели друг на друга и невольно рассмеялись.
– Вот что, Тихон, – оборвал нежданное веселье Варлаам. – Думаю, надо нам отсюда ноги уносить, и чем скорей, тем лучше.
– Покуда мы здесь, в университете, нам ничто не грозит. Падре Доменико не позволит…
– Падре Доменико и рад бы, но не сможет уберечь нас от костра. Надо бежать, друг. Вот что. Пойдём-ка перетолкуем с ним.
Школяры поднялись обратно в палату ректора.
– Падре Доменико! Позвольте. – Уловив короткий кивок седовласого наставника, Варлаам подошёл к столу и сказал: – Я знаю, вы были добры к нам с Тихоном. И я прошу вас оказать нам услугу, быть может, последнюю. Дайте нам добрых лошадей, чтоб доскакать до Венеции. Мы должны бежать. Мы знаем, что нас ждёт при отказе стать католиками.
Падре Доменико горестно вздохнул и закачал головой.
– Мне будет так жаль расстаться с вами, дети мои возлюбленные! Но ты прав, Варлаам. Вам следует уехать из Падуи и возвратиться к себе на родину. Я дам вам письмо к одному своему старинному приятелю, Джузеппе Коломбини. Он капитан торгового судна и возит товары из Венеции в Задар[11]. Доберётесь до Кроации, там вас не тронут. Бан[12] и король Бела[13] пребывают в мире и дружбе с князем Даниилом.
– Мы благодарны вам, падре, за помощь, – опустив голову, проникновенно вымолвил Варлаам.
– Нам так жаль покидать школу! – воскликнул Тихон.
По щеке его скатилась слеза. Глядя на него, прослезился и падре Доменико.
Порывисто вскочив, он заключил обоих школяров в объятия.
– Помните, помните, как вам было здесь хорошо, возлюбленные дети! – шептал он, всхлипывая. – И да пребудет с вами Бог! Помните, что и вы, и мы – христиане!
…Вечером Тихон и Варлаам, сменив плащи школяров на жупаны тонкого сукна, навьючив свой скудный скарб на легконогих саврасых жеребцов, выехали из университетских ворот.
– Надо спешить. Скоро сумерки, стража закроет все городские врата, – говорил Варлаам.
– Успеем, – беспечно отмахнулся Тихон. – Мне, друже, надобно тут… – Он замялся. – Дельце одно спроворить. Дак ты езжай, я тя догоню.
– Какое ещё дельце? – подозрительно покосился на товарища Варлаам. – С девкой свидеться! – Догадался он и сплюнул от негодования. – Ну, нашёл тоже час!
– Да я вборзе.
– Поедем вместе. Не бросать же тебя тут одного. Где она живёт, твоя разлюбезная?
– Возле Палаццо делла Раджоне.
– Близкий свет! Ну что ж, скачем.
Друзья поторопили жеребцов.
Возле одного из высоких каменных домов, примыкающих к площади Трав, Тихон остановился, спешился и прислушался.
В вечерний час тишина и покой царили вокруг величественных зданий с мраморными портиками[14]. Лёгкий ветерок обдувал разгорячённые скачкой лица. Где-то вдали раздавалась негромкая песня лютниста. Тихон бросил в решётчатое забранное зелёным богемским[15] стеклом оконце камешек. Тотчас в окне вспыхнул неяркий свет, проскользнула чья-то лёгкая тень, затем послышался тихий стук шагов по лестнице.
– Сеньорита Беата! – громко шепнул Тихон. – Это я, ваш друг. Мы уговорились о встрече.
Тонкая фигура в длинном плаще приблизилась к стоявшим в глубокой нише у фасада школярам.
Девушка сбросила с головы капюшон. Иссиня-чёрный каскад волос рассыпался, струясь, по её плечам.
– А это кто с тобой? – вопросительно воззрилась юная красавица на Варлаама.
– То друг мой. Беата, дева моя красная! Я пришёл… Мы должны расстаться. Нам надо бежать из города.
– Бежать? Как жаль, мой возлюбленный! Но давай не будем терять времени. – Бойкая девица ухватила Тихона за рукав плаща и потянула его к входу в какой-то тёмный подвал, находящийся сбоку от ниши.
– Тихон, друже! – окликнул его по-русски Варлаам. – Ради всех святых, помни, что нам надо спешить! Орсини мог проведать о нашем отъезде и послать погоню!
Оставшись один, он застыл в нетерпеливом ожидании. Длани тряслись от волнения. Стараясь успокоиться, Варлаам плотно сжимал уста. Чёрт бы побрал этого глупого мальчишку! Какие там могут быть девки, если их могут схватить и бросить в темницу!
Топот копыт нарушил мысли Варлаама. Вздрогнув, он порывисто метнулся к двери подвала.
– Тихон, скорей!
В неярком свете лампады увидев товарища, он силой потащил его к выходу, решительным жестом отодвинув в сторону цепляющуюся за одежду Тихона девушку.
Школяры стремглав выскочили за решётчатую ограду дома, отвязали от изгороди и взобрались на своих коней и поспешили к городским воротам. Прохладный вечерний ветер свистел в ушах и задувал в распалённые лица. Сходу проскочив ворота, прогромыхав по мосту через вонючий ров, беглецы окунулись в сумеречную напоённую жужжанием насекомых мглу. Где-то вдали они слышали громкие крики.
«Видно, в самом деле этот проклятый архиепископ погоню снарядил», – пронеслось в голове у Варлаама. Ударив хворостиной, он поторопил жеребца.
…Утром они, переведя коней на рысь, проскакали вдоль поросшего пшеницей поля, затем свернули на дорогу, ведущую через буйно зеленеющий дубово-буковый перелесок, и вскоре выехали к берегу узенькой, журчащей по камням речушки. У реки росли величественные толстоствольные тополя, рядом с ними склоняли к воде густые ветви плакучие ивы.
Варлаам непрестанно оглядывался назад. Всё было тихо, никаких преследователей, только пастух выводил на зелёный лужок у опушки стадо коров.
– Зря ты меня торопил, друже, право слово, – недовольно ворчал Тихон. – С Беатою толком и проститься не дал.
– Да забудь ты об этой бабёнке, Тихон! Одна у нас теперь забота – как бы домой, на Русь, поскорее вернуться. А ты заладил: Беата да Беата! Ну, посидит она, погорюет, потоскует по тебе, а потом замуж отдадут, и не вспомнит о тебе больше. Мы ж с тобой учили: аберрация близости. То есть время, срок. Когда случилась какая беда или, наоборот, радость недавно, то кажется она важной, главной, а проходит лето, другое – и смиряется, утихает душа, и уже думаешь, а стоило так страдать иль радоваться? Хронос, время. Оно сглаживает страсти, утишает гнев, усмиряет веселье. Так устроен мир.
– Тебе б в попы идти, – усмехнулся Тихон.
– В попы? Нет, друже, не пойду. Голоса у меня нет. Да и не умею проповеди честь. Не в том стезю свою вижу.
– А в чём?
– Службу князю править буду. Может, послом куда поеду или в хронисты пойду – тоже дело нужное. Там поглядим.
– Вот и я думаю на службу при княжом дворе наняться. Чай, пригожусь, право слово. Не каждый гридень[16] аль отрок[17] у князя Данилы в Падуе учился.
За разговорами друзья достигли стен портовой материковой части Венеции. Варлаам достал из сумы грамоту и прочитал фамилию капитана и название улицы.
– Это где-то здесь, в порту. Спросим. Наверное, многие знают Джузеппе Коломбини. Так и падре советовал. А коней продадим, как только с ним уговоримся.
Он поехал по вымощенной булыжником мостовой, увлекая за собой всё ещё печально вздыхающего по красавице Беате товарища.
Глава 2
На холмах Подолии и Волыни желтела трава, воздух был свеж, прозрачен, как случается в начале осени, когда яркие праздничные краски лета ещё не поблекли, не потускнели, но дыхание холода уже чувствуется везде и во всём, невольно навевая в душу некую подспудную, не до конца постигнутую силою разума грусть. В грусти этой, как и в шелестящих сохнущей листвой дубах, буках, грабах была некая особая прелесть, и было даже немного приятно думать о прошедшем лете, воспоминания о нём вызывали не горестные вздохи, а лёгкую улыбку.
Варлаам и Тихон, переведя на шаг купленных в Угрии[18] соловых[19] фарей[20], отпустили поводья и молча любовались окрестностями. Наконец-то, думалось, после долгого странствования они опять очутились дома, где и люди ближе и приятней, и сама природа словно бы радуется возвращению блудных своих детей.
На обоих путниках были лёгкие дорожные вотолы[21] из грубого сукна, ноги облегали тёмно-зелёного цвета порты и короткие сапоги-поршни[22] без каблуков, мягкие и удобные при ходьбе. Войлочные шапки покрывали головы, время от времени они смахивали с чела пот – было ещё жарко, хоть и наступила осень.
Позади остались долины Дуная и Тисы, венгерская пушта с её пылью и песком, увалы лесистых Карпат, склоны Розточе с бьющими у подножий целебными источниками. Вокруг простирались холмистые поля с вкраплениями лесов и перелесков, шлях то взвивался ввысь, то подходил к берегу очередной узенькой сереброструйной речки, то устремлялся в глубь леса. Дорога была знакомой; казалось, ничего не изменилось за те три года, что бывшие школяры провели в Падуе.
– Может, поторопим фарей, – нарушил молчание Варлаам. – Скоро Владимир.
– Что ж, давай чуток борзее поскачем, – с готовностью поддержал его Тихон.
Кони понеслись лёгкой рысью, перелетая с холма на холм. Варлаам вгляделся вперёд: вот-вот вдали, у окоёма[23], промелькнут крепостные стены Владимира-Волынского. Вон уже, кажется, и земляной вал, который они облазили ещё малыми детьми вдоль и поперёк, вон ров, дальше должен быть мост через болотистую речку Смочь. Но что это?! Где же крепость?! Где стены, ворота, сторожевые башни, стрельницы?!