Олег Яковлев – Погоня за ветром (страница 12)

Лицо князя исказила судорога, он хрипел, брызгая в бешенстве слюной, и вертелся на троне, как уж. Варлаам застыл в полупоклоне, растерявшись, не зная, что ему теперь делать.

Выручил высокий боярин. Заслонив собой бесновавшегося князя, он подошёл к Варлааму и спокойно промолвил:

– Мы благодарим князя Льва, нашего друга и родича, за его предупреждение. Дозволь, мы оставим эту палату.

Он взял Варлаама за локоть и вывел его в боковую дверь. Вослед им неслись дикие крики Болеслава.

Навстречу спешил седой старичок в суконном домотканом платье.

– А, пан лекарь! – обрадовался его появлению высокий. – Вы как раз вовремя! Князю опять плохо, с ним истерика. Получил недобрую весть и сильно разволновался. Прошу вас, поспешите и поскорее успокойте его.

– Да, да, пан палатин! Я бегу, уже бегу! – Старичок проворно юркнул в палату.

«Стало быть, се и есть палатин. Что ж, удача меня покуда не обходит», – подумал с тайным облегчением Варлаам, следуя за высоким вверх по крутой лестнице.

Поднявшись на верхний ярус дворца, они очутились в небольшой комнатке с узким стрельчатым окном, из которого был виден далеко внизу берег Вислы с широкой крутой излукой.

– Как зовут тебя, посланник? – спросил палатин, смерив Варлаама с ног до головы взглядом своих чёрных изучающих глаз.

Варлаам ответил.

– Молод ты, – по устам палатина скользнула снисходительная усмешка. – Не следовало сразу говорить нашему князю о такой большой неприятности. Ибо князь Болеслав не выносит никакой несправедливости, он – истинный христианин. Любое предательство ранит его тонкую, чувствительную душу, как острый нож. Теперь он будет скорбеть о душе князя Шварна, презревшего отеческие заветы, будет долго лить слёзы. А меж тем, – палатин вздохнул, – нам надо спешить собирать войско. Кстати, а князь Лев? Он выступит против Шварна?

– Достопочтимый палатин, князь Лев покуда не в силах оказать вам достойной помощи. У него слишком мало ратников. А у князя Шварна сильные союзники.

– Ты говоришь о Войшелге Литовском? – хитровато прищурившись, спросил палатин.

– Да, о нём.

Палатин промолчал, побарабанив пальцами по столу.

– Ну что же. Хоть так, – процедил он и, подняв глаза на Варлаама, сказал:

– Коней твоих накормят овсом, самого тоже голодным не оставят. Ступай.

Резким жестом руки палатин указал на дверь.

Внизу, в гриднице[104] к Варлааму подошёл княжеский слуга и протянул ему три шкурки горностая.

– Князь Болеслав дарит князю Льву, – коротко объявил он.

Варлаам поспешил спрятать подарки в дорожную суму.

Глава 10

Наутро, отоспавшись на полатях в гриднице, Варлаам стал готовиться в обратный путь. Прежде чем выехать из города, он направил стопы на центральную площадь в Старе-Мясте в надежде купить себе на память что-нибудь ценное. Благо в калите у него были пенязи и даже пара дукатов.

Возле лавок суконников, как и намедни, было не протолкнуться, и Варлаам пошёл к рядам торговцев щепетинным товаром. Пробираясь сквозь толпу, он внезапно почувствовал, как кто-то слегка толкает и тянет его за широкий рукав дорожной свиты.

– Эй, школяр! Что, проходишь мимо и не узнаёшь былых друзей? – раздался под ухом знакомый голос.

Варлаам порывисто обернулся.

Низкорослый молодой человек с шапкой густых, сильно вьющихся чёрных волос, облачённый в порванный на локтях поношенный кафтан и узкие тувии, улыбался ему во весь свой непомерно большой рот.

– Господи, Витело из Силезии! Вот уж кого не ждал увидеть! – воскликнул Варлаам, узнав одного из своих университетских приятелей. – Какими ж судьбами ты здесь?!

– Долго рассказывать, друг. Вот что. Я вижу, ты неплохо одет. Если у тебя в калите водятся звонкие пенязи, то давай-ка пойдём в корчму. Есть тут одна добрая поблизости. Там и потолкуем.

Ловко орудуя локтями, Витело провёл Варлаама через толпу, а затем увлёк его в неширокий переулок, в котором располагались лавки менял. В конце переулка и находилась просторная корчма. На двери её висел круглый щит с изображением развёрстой львиной пасти. Вскоре бывшие школяры уже сидели посреди горницы за большим, грубо сколоченным столом и налегали на копчёную колбасу с капустой, запивая её пшеничным пивом из больших оловянных кружек.

– Гляжу, ты, Витело, поиздержался. Кафтанчик на тебе худоват, на ногах тоже постолы[105] рваные. Какая беда стряслась? – спросил Варлаам, дождавшись, когда его жадно набросившийся на еду спутник утолит первый голод.

– Да вот, друг, пришлось мне из Падуи домой воротиться. Денег больше дядька не стал давать. А как вернулся во Вроцлав, прогнал он меня взашей. Мол, не желаю отныне этого дармоеда содержать. С той поры вот здесь, в Кракове, и отираюсь. Нанялся к одному пану писарем. Ну, а пан, известное дело, скуп, каждый грош считает. Вот и свожу кое-как концы с концами. А ты как? А Тихон, дружок твой, где теперь обретается?

– Да мы вот с Тихоном тоже университет покинули. На службе княжой нынче. По княжьему поручению я здесь.

– Ага, вон вы как, – протянул Витело, с наслаждением уплетая очередной кусок колбасы. – А я на службу не хочу. Лучше в монахи подамся. А что? Жизнь сытная, спокойная, не то что в миру. То рати, то голод, дрожишь вечно над каждым пенязем. Только не решил вот пока, куда ж лучше податься – к францисканцам или к доминиканцам.

– А твои учёные занятия? Ты жаждешь их продолжать? – спросил его Варлаам. – Но, верно, чтобы поступить в монастырь, нужен вклад?

– Конечно, нужен. – Витело вздохнул и с шумом отпил из кружки большой глоток. – Но я тщу себя надеждой подзаработать на переводах с греческого у одного местного аббата. Вот зиму как-нибудь проживу, а там, думаю, улажу свои дела.

– Всё читаешь Платона? – полюбопытствовал Варлаам. – Помнится, в университете тебя было не оторвать от «Тимея».

– Из-за этого мне и пришлось оставить Падую. Проклятый архиепископ донёс моему дядьке, что я, мол, еретик, отклоняющийся от канонов Святой церкви. Ну, дядька осерчал, а дальше… Остальное я тебе сказал. Но я не жалею. Теперь у меня намного больше свободного времени. Всё размышляю о Платоне и о его триаде. Понимаешь, Варлаам, вот есть три ипостаси: единое, ум, иначе – нус, и душа. Единое есть ипостась высшая, то есть, иными словами, это верхняя ступень мировой иерархии. – Опорожнив очередную кружку, Витело потребовал от корчмаря следующую.

Зеленоватые водянистые глаза его замутились. Подняв вверх перст, он громким голосом продолжил:

– Вот. Единое – это непознаваемая субстанция, тогда как вторая ступень иерархии Платона – ум, или нус, – познаваема. Но, понимаешь, Варлаам, между ними в учении Платона есть разрыв, пустота. И вот её призваны заполнить числа.

– Числа? – переспросил Варлаам. – Это уже мысли Пифагора. На твоём месте я бы не забивал себе голову языческими авторами.

– А хочешь знать, что есть числа?! – почти не слушая его, продолжал витийствовать Витело. – Числа – это первое докачественное расчленение единого. Ум же я представляю себе как перводвигатель.

– А это уже из Аристотеля, – заметил Варлаам. – Путаница у тебя в мыслях, друг мой.

– Нет никакой путаницы. Эти мысли – всего лишь желание углубить учение Христа, но никакая не ересь.

– Но ведь и твоё «единое», и нус, и «мировая душа», о которой толковали языческие мудрецы, всё это есть Бог. А Бог – он един, и нельзя разделять и расчленять его на всякие там части и ступени. – Варлаам с жаром заспорил с товарищем: – Бог – и есть «Мировой Разум» древних. Платон и Аристотель подспудно пришли к этому.

– Но я и не отвергаю твои мысли. Моя логика вовсе не противоречит христианству, – Витело пожал плечами. – По сути, я всего лишь повторяю доводы Ансельма Кентерберийского[106]. Впрочем, меня сейчас больше занимает геометрия и физиология. Но хватит, надоело. Не хочу напиваться. – Он решительно отодвинул в сторону пиво. – Лучше расскажи о себе, Варлаам. Ты, наверное, был в княжеском дворце?

– Да, был. – Варлаам выразительно приложил палец к устам и перешёл на шёпот. – Принёс вашему Болеславу весть о том, что князь Шварн собирается на него напасть.

Витело присвистнул от изумления.

– Вот так новость, – пробормотал он, почесав затылок. – Что ж, спасибо, упредил. Укроюсь-ка я до лучших времён у монахов. А то, не приведи Господь, загребут в войско. В прошлый раз, когда напали немцы, был набор из горожан. Пришлось стоять, как истукану, на городской стене с копьём в деснице. А я, сам знаешь, непригоден к ратным делам. Ну, а как воспринял твою весть наш князь?

– Сильно разволновался, стал кричать, как безумный. Хорошо, палатин увёл меня из горницы.

– Да, Болеслав – он такой. Ты знаешь, что он дал обет не вступать в отношения со своей женой и, говорят, свято блюдёт его. Поэтому его и прозвали Целомудренным. А когда человек не удовлетворяет свою плоть, он становится излиха раздражительным и совершает необдуманные поступки.

– Тогда я не понимаю тебя, Витело. – Варлаам развёл руками. – Раз ты собираешься в монахи, стало быть, тоже дашь обет безбрачия.

– Это другое дело. Меня отвлекут от греховных дел и помыслов занятия наукой. К тому же моё будущее монашество – всего лишь вынужденная мера. Иначе я не смогу в полной мере заняться наукой.

Приятели умолкли. Варлаам, подойдя к корчмарю, заплатил за еду и питьё.

– Пойдём. Мне надо торопиться в обратный путь, – объявил он.