Олег Яковлев – Мстислав, сын Мономаха (страница 83)

– Так ведь когда позвали его, простой люд успокоился сразу, – мягким голосом промолвил пресвитер.

– Вот. – Мстислав поднял вверх перст. – Позвали, Сильвестр, позвали. Ты легенду о призвании в Новый город варягов чёл, помнишь? Есть она в летописях новгородских. Надобно её и в «Повесть» Нестора включить. Пусть думают люди: вот Рюрика призвали, так отчего и князя Владимира призвать кияне не могли?

– Верно, верно, княже, – просиял Сильвестр, удивляясь Мстиславову уму и сообразительности. – Воистину, тако.

…После беседы с Сильвестром настал черёд принимать иноземных послов. Мстислав нарядился в долгополый багряный кафтан, отороченный мехом и расшитый золотыми нитями, на голову воздел шапку, сплошь изукрашенную смарагдами, яшмой и рубинами. Сел на высокий столец, взяв в десницу скипетр, а в шуйцу – державное яблоко с отливающим золотом крестом на макушке.

Эти символы вышней власти, как говорили, прислал когда-то в дар младенцу Владимиру его дед по матери, ромейский базилевс Константин Мономах. Теперь, когда торжественные приёмы послов поручены были Мстиславу, они были отданы ему отцом. С благоговейным трепетом сжимал Мстислав скипетр и державу, в эти минуты как-то особенно остро чувствуя всю ответственность и тяжесть земного величия.

По обе стороны от княжеского стольца сели Мстиславовы ближние бояре, его друзья и сподвижники. Был здесь и молодой Василько Гюрятич, и поседевший в битвах половец Кунуй, и кичливый воевода Фома Ратиборич, и белгородский тысяцкий Прокопий.

Угорский посол, всё в той же тёмной сутане, откинул на спину капюшон, поклонился и передал княжескому дьяку грамоту с золотой печатью на шнурке. Мстислав сделал знак Васильку, и когда тот, взяв грамоту из рук дьяка, прочёл пышные слова и заверения в дружбе короля Иштвана, спросил угра:

– Так ли верны ваши речи о дружбе? Да, со времён Ольга Вещего и князя Арпада живут как добрые соседи русы и угры, живут мирно, не ратно. Но ответь мне: почто держали вы сторону Ярославца на Волыни?

– Король отказал князю Ярославу в помощи, – спокойно и уверенно возразил посол.

– Отказал потом, позже, а сперва? Почто на пограничье, на Сане, рати держал?

– Король опасался, как бы война не перекинулась на наши земли. Мало ли что? А вдруг князь Ярослав вздумал бы бежать к нам? Мы не пустили бы его, отбили.

– Ну пусть так. Тогда ответь мне ещё, посол. Почто хан Татар со своими ордами и хан Азгулуй ушли в вашу землю? На что сдались вам сии степные разбойники?

– Светлый князь, в нашей земле мало людей, много пустошей. Король мудр, куманы и торки будут охранять наши границы. На Днестре, на Тисе.

– Передай королю Иштвану, брату и другу нашему: мы ценим его дружбу. И да пребудет мир и покой в землях наших. Но пусть спросят себя лучшие мужи в земле угров: долго ли будут Татар и Азгулуй ходить в их узде? Пусть помнят про повадки сих хищников.

Посол, немало удивляясь осведомлённости Мстислава и самому строю их короткой беседы, кланялся и пятился к двери. Княжеские дьяки вручили ему грамоты с печатями.

«Всё знает, обо всём догадывается. Не время мешаться королю в волынские дела. Так и скажу там, на совете у палатина», – думал посол, пристальным оком окидывая горницу и суровые лица Мстиславовых бояр.

«С такими тягаться трудно», – пришёл он к выводу и, оказавшись за дверями, сокрушённо покачал головой.

…А Мстислава ждали новые заботы. На дворе опять толпились выборные от общин с жалобами, по снежным дорогам летели скорые гонцы с перемётными сумами, стекались в Белгород вести от князей, посадников, воевод. Закружила Мстислава в яростный водоворот череда больших державных дел, и не выбраться ему было, не уйти из этого сметающего всё на дорогах своих неистового вихря. Он должен будет сдерживать полыхающие страсти, крепкой рукой взнуздывать непокорных, твёрдым и ясным умом определять пути беспрестанного движения людских судеб.

Тяжёлое бремя легло на Мстиславовы плечи. Он был сейчас как кормчий на ладье, от него зависела грядущая судьба великой державы.

Заключение

Весеннее солнце брызнуло Мстиславу в глаза. Князь со стоном прикрыл лицо ладонью и подозвал челядинцев.

– К окну, – тяжело, с надрывом дыша, прохрипел он.

Два рослых холопа-литвина осторожно подняли его с постели и усадили в стоящее перед окном высокое кресло.

Из окна открывался вид на город. Уже вовсю зеленели в киевских садах и рощах деревья, жизнь пробуждалась после долгого зимнего сна, а у Мстислава всё получалось наоборот – ему пришла пора отходить в иной мир.

«Ужель помираю?» – Князю не верилось в неотвратимость смерти.

Вон щебечут за окном в саду птицы, вон голубеет вдали Днепр, вон на Бабьем Торжке шумит народ. Мстислав вдохнул полной грудью свежий утренний воздух, но не выдержал и громко, взахлёб закашлял. На устах его снова появилась кровь.

«Да, смерть на пороге стоит». Князь с усилием встал. Тотчас закружилась голова, подкосились ноги, и он вынужден был опуститься обратно в обитое бархатом мягкое кресло. Седая голова Мстислава поникла.

Было ему всего пятьдесят шесть неполных лет, а выглядел совсем стариком. Проклятая болезнь окончательно одолевала его. Давно мучили боли в груди, кашель, кровь шла горлом, но после похода на Литву, когда пришлось Мстиславу изрядно помёрзнуть на холоде и подышать влажным гнилым воздухом болот, здоровье заметно ухудшилось. Становилось очевидным: жизнь покидала ещё совсем недавно сильное, легко справляющееся с любой болезнью тело.

Слёзы навернулись Мстиславу на глаза. Сколь быстро пролетела жизнь! Не успел и оглянуться, а уже пришло время покидать сей бренный мир.

Семь лет – только семь лет – довелось ему княжить в Киеве. Выходит, ненадолго пережил он отца, князя Владимира Мономаха. Видит Всевышний, во всём старался он следовать отеческим заветам, да только далеко не всегда получалось так, как хотел.

Вспомнилась смута в Чернигове, когда зять, Всеволод Ольгович, неправедным путём отобрал стол у престарелого дяди, Ярослава Святославича. Мстислав дал тогда роту защитить старца и изгнать обидчика. Отговорил игумен Андреевского монастыря Григорий – негоже, мол, проливать людскую кровь. Мстислав послушал игумена, пожалел людей, а после – дня не проходило – горько каялся, что не помог старому Ярославу. И дело было тут вовсе не в игумене, не в людях даже, чью кровь он пощадил, – встала пред очами Агафья, любимая дочь. Ради неё готов был Мстислав пойти на что угодно, даже на попрание роты.

С тех пор, как приехал в Киев, ещё при отцовой жизни, непрестанно слышал Мстислав звон усобиц. То на Волыни поднимал бунт беспечный и упрямый Ярослав Святополчич, ныне покойный, то в Галицкой земле принимались тузить друг дружку Володаревы сыновья, то вновь вспыхивала смута в Полоцке. Беспокоили и братья, особенно загадочный и неуловимый Юрий, запрятавшийся в далёкое Залесье.

Со временем как-то позабылось Мстиславом отцово грозное предупреждение: «Ворога, сыне, сам себе не выискивай».

Только ныне, в предсмертный час, вдруг вспомнил он тот давнишний разговор в Изяславовой палате, а тогда…

Решив сломить силу Всеславичей, двинул он на Полоцк дружины со всей Руси. Шли в Полоцкую землю воины из Смоленска, Курска, Клецка, Гродно, с Черниговщины. Мстислав – видит Бог – ждал смирения полочан, страха, мира, но те не захотели покоряться ему, не сдались без боя. Логожск и Изяславль превратились в руины, сам Полоцк подвергся разгрому, пролились потоки крови – вот какой ценой ковалось единство Руси.

Мстислав следовал отцову завету, боролся за объединение державы, но в лютой этой борьбе забывал о добродетелях, о своей вине в гибели сотен людей, не думал порой о ненужности замысленного и свершённого.

«Не сумеешь ворогов устрашить – не станешь велик», – говорил некогда покойный князь Владимир.

И Мстислав устрашал врагов силою своих ратей – воеводы его загнали за Волгу и Яик непокорные половецкие орды.

«Пусть навсегда забудут дорогу на Русь», – рассуждал князь.

Совсем недавно довелось Мстиславу идти на Литву. Сейчас уже стало ясно, что это был последний его поход. Теперь литовские полоняники – дикие язычники в звериных шкурах и сандалиях с застёжками из кожаных ремешков, косматые, с горящими очами, – шли по сёлам и погостам, по городам и слободам. Как и раньше было с чудью, Мстислав приказывал им заселять пустоши, княжьи деревни вокруг Киева, велел креститься, нескольких взял даже холопами к себе в терем.

«По-божески с литвинами обошёлся» – так думал Мстислав, и сердце его радовалось. Князь не понимал тогда, что взятие в рабство и насилие над волей – тоже тяжкий грех и вызвать такие дела могут только гнев, озлобление, ненависть. Не всё в мире меряется сытым желудком.

…Воспоминания оставили Мстислава. Морщины на челе его разгладились, он с умилением взглянул на расположенную возле стены Детинца церковь Святого Феодора, сложенную из серого камня. Скоро он будет возлежать в гробу в этой церкви, за монастырской оградой, рядом с Христиной, уже 11 лет как почившей в Бозе. Будут потомки подходить с благоговейным трепетом к его могиле, будут говорить:

– Вот здесь лежит Мстислав Великий. Сей князь людей щадил, а Русь крепко в дланях держал. Поганым страшен был. Достойный был продолжатель деяний отца своего.