Олег Яковлев – Мстислав, сын Мономаха (страница 57)

Нет – чувствовал гусляр – не сможет он более жить здесь, на юге, ходить по улочкам городов, где каждый шаг, каждое дуновение ветерка будет напоминать о Марии – девушке, отдавшей сердце другому. Ничего не остаётся ему теперь, кроме как отправиться далеко на север, в Ростовский край, в Залесье, к родному Клещину озеру. Может, ласковая голубая озёрная гладь успокоит его, он забудет прошлое, забудет чистые серые Марьины глаза, и тогда жизнь расцветёт для него новыми яркими красками. Придут новые впечатления, грядут новые встречи.

С радостью узнал Ходына, что поехать с ним в Залесье захотел и Редька – беглому закупу не по нутру была служба у Велемира, не привык он ухаживать за лошадьми, чистить доспехи, в малом щуплом теле имел этот парень вольную душу, рвался к свободе, и ростовские леса с их непроходимыми чащами, безлюдными просторами, где царил дух вольности, думалось, помогли бы ему обрести желанное.

Тем временем Велемир и Мария, неразлучные и на пиру, уже говорили о грядущей свадьбе. Оказалось, Мария упредила отца, и тот вроде бы был не против её брака с сыном боярина Гюряты Роговича и лишь настаивал, чтобы венчание состоялось в Новгороде-Северском. Князь Владимир не без печали, но отпустил верного дружинника со службы, отсыпал ему золота за Сугру и обещал выделить земельные угодья.

Как только пролетели бурные дни празднеств, боевые товарищи проводили Велемира в путь. Василий Бор не смог удержаться от слёз и, обняв друга, разрыдался, уронив голову ему на плечо. Эфраим, у которого болели раны, ещё не вставал и с постели благословил молодых. Он слабо улыбался, глядя на них, хотел было сказать что-то, да не смог: внезапная боль в голове словно бы заглушила его мысли, он стал бредить, шептал чуть слышно нечто невнятное, и Велемир с Марией так ничего и не поняли. А меж тем хазарин хотел упредить молодца, вновь вспомнились ему те торки близ дворов у Речицы, и прошептал-то он: «Остерегись», – но слова его не дошли до Велемира, и он не смог внять им, ибо давно уже, упоённый счастьем, забыл о всякой опасности. Казалось ему, все тёмные силы, которые могли бы встать на их с Марией пути, остались далеко позади, в степном мареве, им овладела обычная беззаботность влюблённого, он обращал восхищённый взор на Марию и вряд ли, даже если бы и услышал, воспринял бы Эфраимово предостережение.

Последним прощался с Велемиром Олекса. Он молча облобызал товарища, хлопнул его по плечу, расцеловал, с его позволенья, Марию, молвил, наконец:

– Да пошлёт вам Бог счастье, – а после, прикрывая глаза ладонью от солнца, долго смотрел с каменной стены детинца, как крытый возок с молодыми выехал за ворота и покатил вниз к окольному городу.

В тот же день, через час-другой, покинули Переяславль и Ходына с Редькой. Их путь также лежал сначала в Новгород-Северский, а затем в Курск, откуда они мыслили выехать в начале зимы вместе с воинским обозом в Залесье[177].

Глава 60

На дороге, по которой ехал возок с Марией и Велемиром, клубилась, застилая путникам глаза, густая пыль. Кони шли медленно, страдая от нестерпимой жары. Раскалённое августовское солнце нещадно жгло землю и вызывало на лицах обильный пот.

Позади остались пригородные переяславские слободы, кладбище, дубовая роща у развилки, потянулись вдоль дороги густые леса, полные зверя и дичи. Возок слегка поскрипывал, подпрыгивал, наезжая на ухабы и кочки, взбирался на крутые холмы, пересекал глубокие яруги и балки, маленькие речушки с чистой прозрачной водой. Возница, поручив выбор пути умным коням, дремал на козлах, Мария и Велемир видели его спину, мерно покачивающуюся в такт движениям возка.

Счастливые влюблённые не обращали внимания ни на жару, ни на чрезмерную медлительность коней, и даже если бы сейчас вдруг разразилась гроза, вряд ли услыхали бы они раскаты грома и узрели яркие вспышки молний. Занятые собой, очарованные, они забыли обо всём на свете и мило, как голуби, ворковали о вещах незначительных и малых: о своём счастье на этой земле, о милости Бога, который позволил им найти друг друга и полюбить. Они готовы были сейчас возлюбить весь мир и забыть, что он полон лжи, обмана, предательства, коварства, войн, кровопролития, зла, мести, насилия.

А меж тем опасность, смертельная, неотвратимая, уже подкрадывалась к ним, уже тёмные силы готовы были вот-вот прервать их зыбкое счастье в этом исполненном пороков мире, где никогда не властвует меж людьми доброта и где только сила – меча ли, кулака ли, слова ли – ставится всегда во главу угла.

Возок был просторен, украшен по бокам замысловатой резьбой, расцвечен красками, в нём помещалось всё добро путников, в том числе и Велемировы доспехи: кольчуга, шелом с наносником, бармица, наличник, а также богатырский боевой меч, который его хозяин, несмотря на молодость, уже успел прославить в битвах.

Марьино добро: несколько парчовых платьев, какие носят знатные боярыни, летник и лёгкая обувь – сложено было в два больших сундука. Сама Мария оделась в дорогу по-простому, в белое длинное льняное платье, поверх которого набросила поначалу малиновый плащ, но вскоре сняла его из-за жары. На голову девушка повязала белый же шёлковый платочек, он так шёл к ней, что, казалось, делал лицо ещё прекраснее.

Велемир любовался красотой юной невесты и не слышал отдалённого ржания коней и отрывистых гортанных голосов, что то и дело раздавались справа от дороги, со дна глубокого, поросшего кустарником и высокой травой оврага. А там таились, неотступно следя за возком, нанятые Туряком торки. Боярин сперва не торопился, всё выискивал случай украсть Марию, но когда прослышал о её свадьбе с Велемиром, заспешил и велел тотчас же, на пути в Новгород-Северский, схватить девушку, умчать её по дороге, а уж после… После он, как было сговорено с Азгулуем, «отобьёт девку» и спрячет её в глухом месте посреди пинских болот. В подмогу торкам Азгулуя Туряк отрядил Метагая, который, к тайному удовольствию боярина, услышав одно имя Велемира, взревел как бык и поклялся убить его, отомстив тем самым за свой прежний позор.

Теперь Метагай во главе десятка вооружённых до зубов торков медленно ехал по яругу, время от времени останавливался и осторожно выглядывал на пыльный шлях. Руки его сжимались в кулаки, он с нетерпением ждал удобного мгновения, когда можно будет без помех напасть на Велемира.

Наконец возок остановился у края яруга, возница спрыгнул наземь, отворил дверцу и молвил, обращаясь к Велемиру:

– Кони устали. Надоть привал учинить.

Велемир выбрался из возка, пристально поглядел по сторонам и, качая головой, сказал:

– Место се странное какое-то. Тишь, ни дуновенья ветерка. А окрест всё лес тёмный. Поедем-ка чуток вперёд.

«Нет! Никуда ты, сын собаки, не поедешь!» – с ненавистью подумал Метагай. Выхватив из ножен саблю, он пустил коня в галоп и налетел на Велемира с яростным диким воплем.

Молодец успел непостижимым образом увернуться от удара сабли, в мгновение ока вскочил в возок, выхватил меч и, пеший против конных, один – ибо возница, заметив оружных всадников, дал стрекача в лес, – бесстрашно принялся отражать сыпавшиеся на него удары.

Мария, закричав от ужаса, прижалась к стенке возка, но, видя, что Велемира вот-вот могут поразить острой саблей, поспешила к нему с луком и стрелами, которые лежали в возке рядом с доспехами. Но чем могла она помочь молодцу – слабая, хрупкая девушка?! Могла ли она унять дикую ярость рассвирепевших торков?!

Кого-то она всё же ранила стрелой в плечо, затем попала во вражьего коня, который, падая, придавил всадника; но тут подоспел ещё один торок – грязный, с оскаленным, как у волка, ртом, – вырвал у девушки лук, сломал его, дёрнул её за плечо, схватил за шею, попытался было вытащить из возка, но вдруг страшно взвизгнул, отпустил её и повалился замертво в дорожную пыль – Велемир мечом рассёк ему голову.

Метагай жестом остановил торков и спешился.

– Помнишь, урус, битву на Молочной?! Полонил ты меня тогда. А в корчме бились, помнишь? Бежал ты, как трусливая овца! – выкрикнул он. – Но теперь ты не уйдёшь от меня! Зарублю!

– Да не бежал я, нечисть поганая! – воскликнул возмущённый до глубины души Велемир.

Из плеча и бедра его хлестала кровь, но, сжимая бледные уста, он старался не терять бодрости и в мыслях молил Господа даровать ему спасение. Сколько продержится он ещё? Минуту, две?

Один раз он выжил чудом, его спасла и выходила любимая, но во второй раз – он вдруг осознал это твёрдо – чуда не случится, он неминуемо погибнет. Как же раньше не дошло до него, что нельзя снова играть со смертью?! Надо было следовать советам прозорливого Эфраима, проявлять разумную осторожность, а если уж выезжать с Марией, то под охраной гридней или с верными товарищами. А теперь… Теперь молодец уже чувствовал дыхание смерти над своей головой. Кончается его лихая, полная подвигов и любви жизнь, лёгкая, как пушинка.

«Хоть бы её не тронули, Господи!» – успел подумать Велемир перед тем, как сабля Метагая обрушилась ему на голову.

И опять скорее безотчётно, чем намеренно, уклонился молодец от страшного удара. У него уже не оставалось сил, чтобы отбить повторный удар торка, но внезапно Мария, отчаявшаяся чем-либо помочь любимому, ринулась на Метагая и острыми ногтями вцепилась ему в лицо. Метагай отпрянул, исцарапанный до крови, в бешенстве ударил Марию левой, свободной рукой, и в тот же миг все торки – добрая дюжина человек – накинулись на Велемира и саблями стали рубить его. Лишь свист клинков стоял над дорогой да гортанные крики, исполненные дикой нечеловеческой ярости.