Олег Яковлев – Мстислав, сын Мономаха (страница 44)

– Нет ещё посольства, не воротилось. Ждём чрез месяц-другой. А тебе на что, девица, о том ведать?

Мария обратилась мыслью к Богу, собралась с духом и выпалила:

– Мечника мне одного сыскать надобно. Велемиром его кличут. Сын он боярина Гюряты, новгородца.

– Велемир! – воскликнул вдруг второй воин, тот, что жмурился, высокий и худой, на вид явно не рус. – Он мне друг. А ты… Не дочь ли ты боярина Иванко, Мария?

– Она самая, – покраснев ещё сильней, чуть не шёпотом ответила девушка.

– Он нам каждый день о тебе говорил. Правда, выходит. Красива ты.

– А тебя как звать, друже? – немного оживившись, спросила Мария.

– Я – Эфраим, а он – Василий. – Худой воин улыбнулся.

Теперь Мария уже знала, как ей надо поступить.

– Молю тебя, Эфраим, как воротится Велемир, пущай весть о себе подаст в Речицу. Там дворы мои, он ведает.

– Сделаю, боярышня. На кресте поклясться могу. Исполню, как повелела. Он вот свидетель. – Эфраим указал на Василия.

– Что ж, прощайте тогда, ратники добрые. Даст Бог, свидимся ещё. – Улыбаясь, довольная, что всё получилось так быстро и просто, девушка повернулась и скорым шагом пошла через мост.

Эфраим и Василий долго зачарованно смотрели ей вслед, любуясь её лёгкой плывущей походкой.

Василий, качая головой, тихо сказал товарищу:

– Экая краса, друже! За такую и живот положить не жалко. Везёт же Велемиру на баб! Кабы мне этакую кралю – ничего боле не надобно. Ни богатства, ни славы, ни земли.

Глава 45

Над покрытой жухлой прошлогодней травой пуштой свирепел бешеный ураган. В путников летела мелкая водяная пыль, больно ударял по лицам град. В ушах стоял звон – твёрдые ледяные градины гулко барабанили по булатным шеломам.

– Безлепица! Ни души окрест! Всё едем, едем! – недовольно проворчал, кутаясь в поношенный дорожный вотол, Ходына.

– Ничего, гусляр! – бодро отозвался Мирослав Нажир. – Вборзе, бают, Эстергом будет. Эй, други! Поторопим-ка коней! – крикнул он воинам.

Кони понеслись галопом, наперегонки с яростным ветром, через грязь, слякоть, полосу дождя. Небо хмурилось, тяжёлые чёрные тучи ползли над пуштой, яркими вспышками сверкали молнии. Ходына, испуганно крестясь, шептал:

– Господи, помилуй!

Уже целую седьмицу едут они по недавно только освободившейся от снега степи, и всюду встречают их ураганы, сырость и грязь. «Воистину, тоскливое и мрачное место эта Угрия», – думали воины, грустно вздыхая и вспоминая оставленные далеко за спиной родные русские леса.

В любое время года уныло и безлюдно в пуште. Зимой свирепые ветры залепляют редким путникам лица снегом, а летом, сбивая с ног, подымают над степью тучи пыли и засыпают глаза песком.

В пуште живут только кочевники, да ещё мирные пастухи перегоняют по ней стада баранов, коз и табуны коней.

Иногда взору путника откроется болото или небольшая речка с камышами у берега. В камышах таятся стаи голодных волков, выискивающих в степи жертву – или отставшую от стада овцу, или какого-нибудь мелкого зверька, что прячется в траве, или одинокого, забывшего осторожность человека.

Изредка встречаются в пуште утлые землянки или жалкие полуразвалившиеся лачуги угорских крестьян-колонов. Везде вокруг царит запустение, унылость, прозябание.

…К полудню внезапно развиднелось. Ветер, неизменный спутник русов в последние дни, стих; пробившись сквозь густые тучи, слабо и неуверенно, словно с опаской, светили неяркие солнечные лучи.

Становилось не так безжизненно и безлюдно, вдоль дороги потянулись богатые усадьбы, окружённые садами и виноградниками. В свежем прохладном воздухе ощущалось дыхание наступающей весны. Дружинники повеселели, приободрились, посыпались шутки, раздался дружный смех, заиграли Ходыновы гусли.

Уже вечером, в сумерках, дорога вывела посольство к берегу Дуная. Мирослав громким голосом велел расставить походные вежи[149] и нарядить сторожу.

В темноте за рекой светились многочисленные огоньки.

– Эстергом, – пояснил проводник-угр.

– Ну, слава Христу, добрались, – ворчливо отозвался Ходына.

– Тише ты! – цыкнул на него Мирослав Нажир. – Нечего тут недовольство своё уграм показывать! Сором!

Он угрожающе поднёс к лицу песнетворца увесистый кулак. Ходына, вздохнув, замолк.

«Слова не скажи, тут же кулаками грозят!» – Гусляр досадливо сплюнул и направил стопы в вежу. Снова пошёл дождь, Ходына услышал, как ударили тяжёлые капли по плотному сукну вежи. Издалека доносились негромкие голоса и оклики сторожей. Ходына сомкнул веки и, повалившись на кошмы, забылся глубоким сном.

…Утром, едва забрезжил рассвет, Мирослав Нажир и его спутники были уже на ногах. Дотошно пересчитывали обозы с добром, готовили к переправе коней, начищали кольчуги и шеломы. Боярин нарядился в дорогие одежды; поверх шёлковой рубахи изумрудного цвета, расшитой золотыми нитями, надел цветастый кафтан с длинными рукавами и высоким воротом. Шапка с широкой опушкой отливала разноцветьем драгоценных камней, сафьяновые жёлтые сапоги сажены были жемчугами.

На дружинниках поверх дощатых и чешуйчатых броней ярко пламенели коцы с серебряными застёжками, подбитые изнутри мехом. Даже Ходыне дали новую свиту, нарядную, шитую из иноземного сукна, и узкие ромейские хозы[150] синего шёлка. Пояс с золочёной пряжкой перетянул тонкий стан певца. Ходына, как ребёнок, радовался обновке и хвастался перед Олексой и Велемиром. Никогда ещё не носил он таких дорогих праздничных одежд.

Взоры русов обращались вдаль, на правый берег Дуная. Невысокая горная гряда окаймляла расположенный в крутой излуке большой город. Видны были деревянные и каменные дома, пристань с ладьями. На ветру колыхались разноцветные ветрила. Зубчатая каменная стена окружала скалистый холм в центре города.

– За стеной королевский дворец, палаты архиепископа, дома баронов и других знатных лиц, – пояснил Мирославу Нажиру проводник, указывая нагайкой.

Переправлялись через Дунай по мосту, уложенному на больших ладьях. Ладьи были связаны друг с другом канатами из толстой пеньки и прикреплены к огромным столбам, высившимся на обоих берегах. Пенящиеся мутные волны сильно раскачивали этот кажущийся хрупким, непрочным узкий мост. Пахло речной тиной, рыбой и смолой.

За переправой сели на коней. Боярин Мирослав Нажир, гарцуя в седле, медленно и важно поехал во главе посольства по мощённой камнем улице.

Путники с немалым удивлением взирали на строения угорской столицы. Всё тут было для них новым, диковинным – и мост на ладьях, и каменные стены, и латинские храмы, лишённые праздничного блеска православных церквей и соборов.

Мирослав Нажир заранее подготовил речь к королю Коломану и про себя раз за разом беспрестанно повторял пышные выражения и витиеватые обороты. По обе стороны от боярина торжественно ехали на статных белых конях дружинники в сверкающих на солнце булатных шеломах. Их вид, грозный и величественный, вызывал огромное любопытство среди горожан, которые оставили на время повседневные хлопоты, с шумом высыпали на улицу и неотступно провожали русов взглядами.

Чувствуя на себе тысячи очей, послы умолкли и так в молчании продолжали путь до самых врат королевского дворца.

Все русы, не исключая даже Мирослава Нажира, испытывали некоторое смущение и скованность, и только Ходына не обращал ни на кого внимания. Лукаво подмигивая, он говорил Олексе:

– Как круля узришь, гляди, друже, в обморок не упади. Ибо Коломан сей – уродец неописуемый.

Олекса, привыкший относиться к сильным мира сего с почтением, гневно посматривал на песнетворца, на устах которого играла усмешка, и недовольно цыкал на него:

– Тихо ты! Замолчи!

…Во дворце Мирослава Нажира вместе с Олексой, Велемиром и ещё двумя мечниками провели в огромную залу. Здесь их встретили «лучшие и достойные лица» – члены королевского совета во главе с палатином. Старый седовласый палатин, второй после короля человек в государстве, облачённый в расцвеченное золотом ромейское платье из фиолетового аксамита[151] со сказочными грифонами и птицами в круглых медальонах, с саблей в отделанных серебром ножнах, висевшей на поясе, осведомился, как было принято, о здоровье князя Владимира, о самочувствии послов, о трудностях дороги. После русов пригласили в другую залу, ещё бóльшую первой, в глубине которой на высоком престоле торжественно восседал Коломан. Король угров был одет в кафтан красного цвета с золотым узорочьем по вороту и рукавам. На узкие плечи его поверх кафтана была наброшена отороченная горностаем мантия, под которой предательски проступал горб. Он искоса, с подозрительностью оглядел послов своим единственным видевшим глазом.

Король был невысок, худ, бороды не носил, как и многие угорские вельможи, зато имел длинные и тонкие усы. Глаза у него были тёмные, чуть с раскосинкой, причём левый от рождения не видел вовсе и казался стеклянным, неживым. На скуластом жёлтом лице выделялся прямой небольшой нос и маленький рот с тонкими змеиными губами. Вообще в облике короля проглядывала скрытая жестокость, и достаточно было одного взгляда на него, чтобы понять: да, этот человек мог приказать ослепить родного брата.

На челе Коломана сияла золотая корона, украшенная височными подвесками. Из-под короны пробивались чёрные, жёсткие, немного вьющиеся волосы. В руке король держал деревянный посох, с которым редко когда расставался, ибо сильно хромал на правую ногу.