Олег Волховский – Царь нигилистов - 6 (страница 18)

После чего Саша решил, что до обещанной Тютчевой мазурки с него хватит, и решил просто осмотреться.

Какой гешефт может получить с бала человек, к танцам равнодушный? Физическую нагрузку и нетворкинг. Кажется, нашлись деньги на химическую лабораторию. Уже неплохо.

Он окинул взглядом зал в поисках кого-нибудь интересного.

Юный цвет российского дворянства весело танцевал французскую кадриль. Третью по счёту, если считать лансье. Вдоль стен за гамбсовских стульях сидели девочки, которые не пользовались успехом или по каким-то причинам пропускали танцы. Ибо, если девушка кому-то отказала, она по этикету обязана была танец пропустить, ибо неприлично тут же соглашаться танцевать с другим кавалером, только что отказав предыдущему.

Так как здесь царил принцип «приехал на бал – танцуй», а больше трёх танцев с одной и той же дамой было танцевать неприлично, если вы не помолвлены, то девушек у стен было не так много.

Саша окинул их взглядом и заключил, что большая часть относится к первой категории. Нескладные подростки женского пола, к тому же пубертатные прыщи никто не отменял.

Но одна девочка показалась ему странной. В общем-то, подростковая угловатость присутствовала, лицо было не то, чтобы некрасивым, но вполне заурядным, да и нос великоват.

Странным было то, что девочка держала в руках. Саша сначала решил, что это типичная бальная книжка (или «карне»), куда дамы рядом с номером танца записывали имена кавалеров, приглашения которых приняли. Но карне обычно в ладонь шириной, а книга, которую девочка держала в руках была в два раза больше и довольной толстой, страниц этак в триста.

И обёрнута в белую бумагу, очевидно, чтобы скрыть название.

Саша предположил, что это какие-нибудь «Опасные связи» Шодерло де Лакло.

Что было ещё интереснее.

Рядом с девочкой стояла скромно одетая женщина, очевидно, гувернантка и осуждающе смотрела на подопечную.

Тем временем кадриль кончилась, и дядя Низи шёл с противоположного конца зала, ведя за руку очередную куклу в светлых кудряшках. Следующим танцем был вальс, который считался «мелким» танцем, вальсов было несколько.

Тогда Саша щёлкнул каблуками, поклонился девочке с книгой и сказал:

– Разрешите представиться? Великий князь Александр Александрович!

Девочка посмотрела с безграничным удивлением. Встала, присела в реверансе и тихо сказала:

– Евреинова Анна Михайловна.

Саша знал, что Евреиновы – древний русский и православный дворянский род, однако фамилия ей подходила: черненькая и глаза умные.

– Дочь коменданта Петергофских дворцов генерал-майора Евреинова, – добавила гувернантка.

И посмотрела на Анну Михайловну, испуганно и умоляюще одновременно.

– Позвольте мне иметь удовольствие пригласить Вас на вальс, – сказал Саша.

Евреинова улыбнулась и подавала руку.

Гувернантка вздохнула с облегчением.

В вальсе Саша чувствовал себя увереннее, чем во всем остальном, и мог разговоры разговаривать.

– Готов поспорить, что предыдущему кавалеру вы отказали, – заметил он.

– Он не пользовался репутацией умного человека… – объяснила Анна Михайловна. – И мне не хотелось тратить на него время.

– Лестно, – улыбнулся Саша, – значит, на меня можно.

– Я всем буду рассказывать, что танцевала с самим автором российской конституции, изобретателем телефона и спасителем Ростовцева.

– Я рад, что вы цените во мне то, что того заслуживает. Признаться, меня заинтересовала книга, которую вы читаете. Я сначала подумал, что это карне, но формат другой и ничем не украшена.

– Я не веду бальную книжку, – заметила девочка. – Во-первых, это пошлое тщеславие. Во-вторых, меня приглашают не так часто, чтобы я не могла этого запомнить.

– Тогда это, наверное, французский роман…

– Нет.

– Не читаете французских романов?

– Я их давно все перечитала, лет в двенадцать.

– Значит, это список моей конституции, – предположил Саша.

– Вы близки к истине, но нет, не угадали. Вашу конституцию я прочитала почти год назад. Достойно. Но это не она.

– Тогда «Полярная звезда», – сказал Саша, – ибо «Колокол» по формату не подходит.

– Нет, – улыбнулась она, – это «Опыты по истории русского права» Бориса Николаевича Чичерина.

– Имею честь быть лично знаком. И зачем прятать под белой обложкой столь уважаемого автора?

– Неуместно на балу. Но я не хотела терять время. Меня не так часто приглашают, чтобы не было возможности читать.

– Не любите балы?

– Не очень. Но мой отец был так счастлив, что меня сюда пригласили, что я не могла отказать. Он давно мечтал об этом.

– А вы сами, о чем мечтаете?

– О невозможном, – печально улыбнулась Анна Михайловна.

– Летать по воздуху, как Дэниел Юм, ходить по воде, строить замки взмахом руки?

– Я бы хотела стать правоведом.

– И что в этом невозможного?

– Я думала, вы будете смеяться.

– Что в этом смешного? Как я посмотрю, в Свете склонны смеяться по странным поводам. Только что моя тётя жаловалась мне, что над ней смеются за то, что она открыла больницу для бедных и сама делает перевязки. По-моему, здесь есть люди и посмешнее. Вам что больше нравится училище Правоведения или юридический факультет Санкт-Петербургского университета?

– Вот уже и смеётесь…

– Нисколько. Я поговорю с Петром Георгиевичем Ольденбургским, когда он вернётся в Россию, он же попечитель училища Правоведения. Скажу, что у меня есть человек, который очень хочет. Наверное, надо будет экзамен какой-то сдать, а потом мы его поставим перед фактом.

– Даже если согласится Петр Георгиевич, мой отец не согласится никогда.

– Я ещё могу Кавелину написать. Если с Училищем правоведения не выйдет, можно рассматривать Санкт-Петербургский университет.

После скандала с запиской об освобождении крестьян Константин Дмитриевич был вынужден уехать заграницу «на лечение». Но к осеннему семестру успел вернуться в Россию, продолжил преподавать на кафедре гражданского права и входил в совет университета.

– Хорошо, – кивнула Евреинова.

– Так что пишет Борис Николаевич Чичерин? Я к стыду своему не читал ещё.

– Я тоже только начала. Первая статья об истории русской общины. Он пишет, что у нас община вовсе не унаследована от патриархальных времён, и что в средние века никакой общины не было, каждая крестьянская семья владела своим участком земли, которую могла и продать, и бросить, перейдя к другому князю. И никакая община даже не знала об этом.

– Интересно, – сказал Саша. – Откуда же взялась община?

– Когда Петр Великий учредил подушную подать, семьям, в которых было много детей, но мало земли, стало трудно платить налоги. И тогда государство стало заботиться о том, чтобы им прирезали землю.

– То есть община – это чисто фискальная штука! Никакой не пережиток первобытно-общинного строя и ни зародыш социализма, как у нас думают некоторые мечтатели, вроде Герцена. Я всегда подозревал, что все эти социалистические штуки нужны только затем, чтобы было удобнее стричь стадо.

Она усмехнулась.

– Прочитаю обязательно, – добавил он, – и Ростовцеву подсуну, если он ещё не читал. Вот оно оказывается, как! Петру Алексеевичу нужно было пробить окно в Европу. На процесс рубки понадобились деньги, и он придумал подушную подать, которая привела к возрождению патриархальной общины и чёрному переделу, что просто не могло не затормозить развитие экономики. А значит, мы не преодолеем последствия крепостного права, пока не отменим подушную подать, её надо одновременно с эмансипацией отменять. Иначе смысла нет! Потому что передельная община останется, чтобы платить подушную подать. И будет дальше нас тормозить.

Звуки вальса уже затихли, а он ещё продолжал говорить.

– Извините, – наконец сказал он.

И отвёл свою даму на место.