Олег Волховский – Царь нигилистов - 4 (страница 6)

– До свидания, Александра Васильевна, – сказал он. – Мне бесконечно горько покидать вас столь неожиданно. Надеюсь, что у нас ещё найдется, что обсудить из истории мировой литературы.

И слегка поклонился.

А она присела в церемонном реверансе.

– Я надеюсь на вашу скромность, – сказал Саша Гогелю, когда они спускались в детскую на второй этаж. – Говорить ту не о чем, но Токвато Тассо – это сложно. Как бы чего попроще не выдумали.

– Николай Васильевич тоже знает, что вы пропали, – заметил Гогель.

– Зиновьев тоже человек чести.

– Но мы обязаны…

– Папа́ я беру на себя. Думаю, он меня поймет.

В последнем Саша совсем не был уверен.

– И что написал Ленц, Александр Александрович?

– Что, если уж я переписываю его учебник, неплохо бы назначить его ответственным редактором, поскольку я недостаточно опытен, чтобы делать это без его супервайзинга.

– Без чего? – растерялся Гогель.

– Бесценных консультаций. И я с этим совершенно согласен. Его же учебник.

– Вы переписываете учебник академика Ленца? – поразился Гогель.

– А Соболевский не говорил? Он мне немного помогает.

– Нет, пока.

– Учебник, к сожалению, слегка устарел.

17 апреля в день рождения государя был большой выход. Так что вернулась в Зимний.

Члены царской семьи и придворные собрались в Малахитовой гостиной.

Было утро, но солнце давно взошло и заливало город ослепительным светом. По синей Неве плыли редкие бело-голубые льдины, невероятной толщины и чистоты. Говорят, такие приносит с Ладоги.

Присутствовала Тютчева. И выглядела совершенно счастливой.

– Вы слышали новость, Ваше Императорское Высочество? – спросила она. – Герцоги Тосканский и Пармский бежали, в их столицах возникли временные правительства, а Сардинский король Виктор-Эммануил объявлен диктатором Италии.

– Любопытно, – сказал Саша.

– Дай Бог успеха моим дорогим итальянцам, – продолжила Анна Фёдоровна, – и да поможет он возлюбленным славянам.

– В деле объединения? – спросил Саша.

– Конечно, – кивнула Тютчева.

– Это вроде объединения кошки с собакой.

– Зря вы так! Ну, почему вы так думаете?

– По опыту знаменитых «домашних» споров, уж «взвешенных судьбою», – процитировал Саша. – Кажется, итальянцы не резали друг друга с таким увлечением.

– Вы ошибаетесь, Ваше Императорское Высочество, – заметила Тютчева, – в Итальянских войнах шестнадцатого века Флорентийская республика поддерживала Францию, Венеция и Папская область были на стороне Англии и Священной Римской империи, а герцогство Миланское переходило с одной стороны на другую.

– Шестнадцатый век, – сказал Саша. – А у славян это постоянно.

– Не больше, чем у итальянцев!

Саше не хотелось продолжать спор. Во-первых, этот период истории он знал весьма посредственно, а, во-вторых, Жуковская тоже была здесь. В придворном платье: верхнем – из пурпурного бархата с золотым шитьем, нижнем – расшитым тем же узором белым атласе. Рукава с разрезом, как у Василисы Премудрой из сказки. И на голове что-то золотое, похожее на небольшой кокошник, и с него падает почти до пола тончайшая белая вуаль. И на плече голубой бант с шифром императрицы.

Так что Саша пожал плечами и слегка поклонился Жуковской, не решившись подойти ближе. Учитывая обстоятельства, чтобы не усугублять.

Отреагировать она не успела, потому что в зале появился Папа́ в окружении военных и пришлось приседать в реверансе.

Царь сиял не хуже позолоты потолка, люстр и капителей.

– Дама и господа! – сказал он. – Ведень взят. Только что поручик граф Ферзен привез подробности.

И Папа́ ласково взглянул на стоящего рядом молодого офицера.

Присутствующие ответили радостным «ура».

– Генералу Евдокимову, который командовал осадой, – прибавил император, – пожалованы орден Святого Георгия третьей степени и графское достоинство.

Придворные окружили поручика Ферзена.

Молодой граф был обаятелен, почти красив.

Фамилия Ферзен была Саше смутно знакома. Кажется, именно с родителями гонца с Кавказа была связана романтическая история, довольно далеко от оригинала пересказанная Нашим Всем (Пушкиным А.С.) в повести «Метель». Собственно, матушкой нашего героя была урожденная девица Строганова, дочь графа Павла Строганова. А сильные и богатые Строгановы вовсе не горели желанием выдавать ненаглядную доченьку за какого-то мелкого эстляндского графа Ферзена, в которого доченьку угораздило влюбиться.

Однако эстляндский граф, вполне отвечавший девице взаимностью, не смирился с отказом родителей невесты и устроил целый заговор одновременно в духе Шекспира и кавказских горцев. Невеста была похищена при полном согласии жертвы и с помощью нескольких друзей-офицеров. И влюбленные обвенчались в деревенской церкви в пять часов утра, дав взятку священнику, который говорят содрал пять тысяч рублей плюс тысячу рублей ежегодно.

Новость о похищении графини Строгановой так прогремела в Петербурге, что затмила взятие турецкой крепости Силистрии.

Родственники дочку с новоявленным зятем быстренько простили, однако дело дошло до Николая Павловича. И государь велел наказать виновников. Впрочем, не так, чтобы очень. Ферзена сослали служить в Финляндию, под Гельсингфорс, в крепость Свеаборг на островах Волчьи Шхеры, а сообщников разжаловали из гвардии в армию.

Не прошло и двух лет, как всех вернули обратно. Ну, не конституцию же сочиняли! А девицу похитить – это поступок всем понятный и простительный.

Впрочем, в страшную ссылку в финские болота бывшая графиня Строганова (а ныне Ферзен) отправилась за мужем, как образцовая декабристка.

Симпатичный кавказский поручик, унаследовал белокурые волосы, видимо, от лихого папеньки, а обаяние – от маменьки, а, может, от обоих вместе.

– Николай Иванович Евдокимов подошел к Веденю в феврале, – рассказывал граф Ферзен, – и оказалось, что Шамиль ушел оттуда с большей частью конницы, оставив защиту селения своему сыну Казы-Магома. Сам имам скрывался в окрестных лесах. Генерал не хотел рисковать людьми и готовился к осаде. Распутица, бездорожье, пространство, изрытое банками и покрытое лесом, потребовали на подготовку несколько недель. К последней декаде февраля успели только прорубить лес и сделать половину дороги.

Но Евдокимов считал, что нет нужды торопиться. Это неприятель делает ошибку, удерживая бесполезное ему селение, вместо укрепления обороны на дальних рубежах.

– Медлительность – это стандартная русская тактика, граф? – поинтересовался Саша.

– Не иронизируйте, Ваше Императорское Высочество, – сказал Ферзен. – Она нас еще не подводила. Слышали о полководце Квинте Фабии Максиме?

– Нет, – признался Саша.

– Не удивительно. Больше известен Сципион Африканский, который завершил победу над Ганнибалом. Но подготовил ее Фабий Максим. Его называли кунктатором (то есть медлителем), и это насмешливое прозвище со временем превратилось в почетный титул. Квинт Фабий всеми способами избегал сражений с карфагенянами, его отряды преследовали Ганнибала, но всякий раз успевали уступить без боя. Зато римляне перекрывали пути снабжения и забирали обратно занятые Карфагеном города.

В конце концов, Ганнибал был вынужден уйти из Италии, так Квинт Фабий «промедлением спас государство». Фабиева стратегия нас не подводит, Ваше Высочество. Во время Отечественной войны кунктатором называли Кутузова.

– В свое оправдание могу сказать только, что ни тактики, ни стратегии у нас еще не было, – вздохнул Саша. – Но постараюсь запомнить. Спасибо!

– Только в середине марта Евдокимов счел возможным приступить к осаде, – продолжил гонец для всех, – как раз стало теплее, и прежняя непролазная грязь начала подсыхать. Селение Ведень стоит на узком гребне между рукавами реки Хулхулау, с востока и запада – обрывистые берега. Шамиль много лет укреплял его, возводя прочные ограды, валы и редуты. Самый сильный форт, называемый Андийским, был обороняем дагестанцами – смелыми и надежными бойцами, а всего защитников Веденя было до десяти тысяч. А у Евдокимова 14 батальонов.

1 апреля мы пошли на приступ. С раннего утра был открыт огонь из всех батарей, к часу дня – пробита брешь в Андийском редуте, но батареи продолжили бомбить его до шести вечера, когда наши два батальона двинулись на штурм и тут же ворвались в укрепление, а защитники его все легли среди груды развалин.

Тогда батареи обратили огонь на само селение, и там вспыхнули пожары. Полковник Чертков с одним батальоном и двумя орудиями пошел по дну оврага левого рукава реки. Боясь лишиться последнего пути к отступлению, защитники аула бросились в бегство в лесистые горы к югу.

К десяти вечера Ведень был наш. Это стоило нам убитыми двух рядовых и ранеными одного офицера (барона Корфа) и 23 нижних чинов.

– Блистательно, – сказал Никса. – Почти бескровно.

– И это результат обдуманных, осторожных, методических действий генерала Евдокимова, – заметил Ферзен.

– Боже мой! – вмешался Саша. – Я правильно понял, что Ведень был взят 1-го апреля?

– Да, Ваше Высочество, – кивнул Ферзен.