Олег Волховский – Царь нигилистов - 4 (страница 3)
– Ты помнишь слова предсмертной песни из твоего сна? – спросил Никса.
– Частично, – кивнул Саша. – И процитировал:
– Жаль, что не полностью, – сказал Никса.
– Совсем не похоже на чеченские протяжные песни, – заметил Рихтер.
– Она так и начиналась протяжно и, видимо, на азербайджанском, но потом – вот это. Они все сгорели, да?
Глава 2
– Не все, – сказал Оттон Борисович. – Гибнуть в огне мучительно и не каждый в силах перенести эту пытку. Поэтому иногда растворялись ворота догоравшего дома. На пороге появлялся человек, начинал стрелять и бросался прямо на цепи застрельщиков, сверкая лезвием шашки. Казак подпускал чеченца на десять шагов, наводил ружье и всаживал пулю прямо в обнаженную грудь. И так повторялось несколько раз, пока очередного бешеного горца не расстреливали или не закалывали штыком.
Наконец, горящие сакли стали разваливаться, осыпая искрами истоптанные сады. Ни один чеченец не дался живьем: семьдесят два человека кончили жизнь в огне.
– За что я вас люблю, Оттон Борисович, так это за то, что не врете, – заметил Саша. – И за то, что умеете уважать врагов. Только я не могу быть с теми, кто сжигает живьем, пытаясь подчинить своей воле. Не хватает патриотизма! Я с теми, кого сжигают.
– Я никогда войны не любил, – заметил Рихтер, – и считаю ее глубоким злом, но это зло неотвратимо, пока человечество не избавится от гнета невежества, враждебного правде и справедливости.
– И от чего же просвещенные русские освободили диких чеченцев? – поинтересовался Саша. – От садов, которые вырубили, от стад, которые угнали, от домов, которые сожгли? Где-то я читал про «мусульманский рай», который русские вытоптали на Кавказе.
– Чеченцев надо было переселить на равнину, где они на виду, – возразил Рихтер, – а на их место водворить казаков, верных русской власти. На Кавказе иначе нельзя, Александр Александрович. Там милосердие воспринимают, как слабость. Дай им волю – и все вернется назад: грабежи, разбои и захваты заложников. Они испокон веку этим живут. И ничего другого не умеют.
– Не умеют? А сады тогда зачем? А стада? Я не верю в изначально дурные народы. Если их сады вырубили, стада угнали, а дома сожгли, чем им жить, кроме грабежа?
– Им дали земли на равнине, но они восстали снова. Они горячи, порывисты, наивны и готовы пойти за любым бездушным честолюбцем, пообещавшим им покровительство и победу. Дикие народы одна сила способна приводить в рассудок и хранить между ними порядок. А отдал я себя на службу этой силе не ради удовольствия смотреть на убийства, а, чтобы, упорствовать против существующего зла и для защиты родного края, чтобы пожертвовать на это и мою лепту пота и крови.
– Любим мы защищать свою родину на чужой земле, – заметил Саша.
– Иногда иначе нельзя, – сказал Рихтер.
– Это стандартное оправдание, – поморщился Саша. – Очень больно ощущать, что твоя родина не права, хочется как-то обмануть совесть. Я вас не упрекаю, Оттон Борисович, вас не в чем упрекнуть. Просто расхлебывать подарочек султана – нам с Никсой и нашим потомкам.
Комнаты фрейлин располагались на третьем этаже Зубовского флигеля. Саша поднялся туда после уроков и аккуратно постучал.
Открыла горничная. Серое платье с длинными рукавами, воротничком-стоечкой, юбкой до пят и широким белым передником. Русская коса, но вполне европейская кружевная наколка на волосах. Лицо приятное, но простое.
Служанка примерно в возрасте госпожи.
Низко поклонилась, только что не упала на колени.
– Глаша, кто там? – послышался из комнаты голосок Жуковской.
– Его Императорское Высочество великий князь Александр Александрович! – неожиданно низким голосом отрапортовала служанка.
Последовала короткая пауза. «Не одета она что ли?» – предположил Саша.
Но Александра Васильевна вышла ему навстречу и сделала глубокий реверанс.
На Жуковской было не придворное одеяние фрейлины, а более простой наряд: так называемое барежевое платье. Прозрачная ткань, вроде тюля, розовая в мелкий цветочек, поверх шелкового нижнего платья. Широкие рукава, мелкие круглые пуговки впереди, застегнутые по самый маленький воротничок. Юбка с многочисленными оборками, почти до пят.
С одной стороны, без шитого золотом бархата Жуковская казалась более доступной, с другой: ну, зачем же так наглухо зашнуровываться?
– Чем могу служить, Ваше Императорское Высочество? – поинтересовалась Жуковская.
– Не чем, а кем, Ваше Эльфийство, – сказал Саша. – Спасительницей, Ваше Фейство! От немецкого языка.
Жуковская улыбнулась.
– Конечно, Александр Александрович, проходите.
И входная дверь закрылась за ним.
Небольшая комната была обставлена, как комиссионный магазин. Мебель явно дворцовая, но старая и набранная из разных гарнитуров. Так что сиреневый диван с волнообразной спинкой и кривыми ножками соседствовал с классическими креслами, прочно стоящими на полу, и обитыми зеленым шелком. Картину дополнял древний тяжелый секретер, который Саша не вполне уверенно отнес к стилю барокко, и шкаф с книгами стиля ампир. В комнате также имелась не доходящая до потолка занавеска, за которой видимо располагалась кровать, зато на окнах занавески отсутствовали.
Последний факт его скорее обрадовал, он всегда считал шторы лишней деталью: ну, зачем закрывать вид из окна? Там был весенний царскосельский парк с тонкими ветвями на фоне закатного неба.
– Комнату обставляли не вы, – предположил Саша.
– Да, её обставили до меня, – кивнула хозяйка. – А почему вы так решили?
– Дедуктивный метод. Только логика и наблюдательность. Ни эльфы, ни феи так комнаты не обставляют. Я точно знаю. Я видел во сне.
– Мне приказать подавать чай?
– Да. Если конечно вы готовы терпеть меня больше часа.
– Вас хоть до… гораздо дольше.
Они сели за круглый столик, покрытый тяжелой гобеленовой скатертью. Служанка принесла самовар и разлила чай.
Он протянул Жуковской письмо Ленца.
– Вот, прочитайте!
Она взяла, пробежала глазами.
– Вам перевести?
– Уже. Мне написать ответ. Я тут набросал русский текст.
И он достал из кармана листок с текстом, отпечатанным на машинке.
– Вот.
Читала она быстро.
– Это ваше чудесное изобретение? – спросила она.
– Никакого чуда здесь нет, простая механика. Но я, признаться, был удивлен, что получилось. Более простые вещи не получаются. Как вам письмо? Если я где-то взял неверный тон или погрешил против этикета, вы говорите.
– «Глубокоуважаемый Эмиль Христианович!» – начала читать Жуковская. – «Я был безмерно счастлив получить ваше письмо, поскольку и мечтать не мог, что мне когда-нибудь напишет ученый вашего уровня».
Она задумалась.
– А не слишком? – спросила она. – Вы великий князь, а он простой профессор.
– Он академик, – заметил Саша. – И более того, он Ленц. Он автор правила Ленца и соавтор Закона Джоуля-Ленца. Так что, может быть, и не равен Ньютону, но где-то рядом. И думаю, он прекрасно знает свое место в научной иерархии, так что воспримет как должное.
– Хорошо, – кивнула Александра Васильевна, – пусть будет так. Но все-таки лучше «любезнейший», чем «глубокоуважаемый».
– Ладно. Папа́ я пишу «любезнейший», так что, наверное, и Ленцу можно.
– «Для меня удивительно, что никто никогда не слышал об итальянском ученом Авогадро», – продолжила Жуковская. – «Приват-доцент Дмитрий Иванович Менделеев любезно согласился проверить его закон, надеюсь, что все сойдется. И мне кажется разумным написать в итальянские университеты и узнать, не работал ли у них человек с такой фамилией и не сохранились ли его труды. Я бы мог сделать это сам, но мне кажется, что профессора больше прислушаются к ученому с мировым именем».