Олег Верещагин – Завещание рыцаря (страница 33)

— Посмотрел бы. Боюсь расстроиться ещё больше, — горько сказал Энтони. — Чёрт, похоже, я хронический неудачник…

— Пойдём к Моршанску, — пожал я плечами.

— Зачем? — усмехнулся Энтони. — Отбивать хлеб у экспедиции? Понимаешь, Эндрю, — он вдруг порывисто обернулся ко мне, — я сам хотел это найти, САМ! Потому что это — только МОЁ! А теперь, если это и найдут, то кости моего предка сделают экспонатом… или вообще выкинут!

— Ну уж… — покачал я головой.

— Хорошо, не выкинут. Со всеми предосторожностями положат под стекло.

Но это же позор! За семь веков один Колвилл решился на поиск, да и тот всё бездарно провалил… — он махнул рукой. — О Святом Граале я вообще не говорю.

Начали собираться ученики. Из открытого окна над нашими головами раздался голос кого-то из учителей:

— Сергей! Бесчастных! Наведи порядок в кабинете математики… а ты, Виктор, убери за ним!

— Пойдём, чего сидеть, — тихо сказал я.

— Пошли, — надевая рюкзак, ответил Энтони.

— Куда теперь? Командуй…

— На восток, — безразлично ответил Энтони. — Пройдём лес напрямую, тут два дня пути. И сядем на поезд до Фирсанова.

— Пошли, — согласился я. И хлопнул англичанина по полечу: — Тошка, не кисни. Ну не получилось. Ведь главное — мы пытались! Ну скажи — пытались?!

Он ничего не ответил.

ГЛАВА 23

Лес по-прежнему был красив — сумрачный, но спокойный, густой. Темнело, надо было разбивать лагерь, но мы неспешно шли по еле заметной звериной тропке. Не разговаривали — не хотелось. И с лагерем возиться не хотелось тоже. Размеренная, бесконечная ходьба успокаивала, убаюкивала дурные мысли о поражении и тоску, что приключение кончилось. Даже Сергеича и Витька мы больше не увидим — они ждут нас у Горелой Могилы, но мы-то туда не идём, Горелая Могила остаётся на севере от нашего маршрута домой…

Оказывается, дорога домой тоже может быть грустной. Если не добился того, зачем отправлялся в путь… Послезавтра я буду у себя, увижу Геббельса (соскучился, паразит!), потом мама приедет… А Энтони уедет. Ему хуже, чем мне. То, что для меня — приключение, для него — цель жизни. Мечта…

Может быть, археологи найдут и Краевую, и кости предка Энтони, и даже Святой Грааль. И будет сенсация. Только вот… найдёт всё это не Энтони. И это нечестно. А самое обидное — нет виноватых в этой нечестности. Просто — так случилось. Обстоятельства.

Всё равно — нечестно.

— Эндрю, — вдруг сказал Энтони, не останавливаясь.

— Чего? — я догнал его, пошёл рядом, хотя на тропинке было страшно тесно.

— Эндрю, я подумал. Нельзя отступать. Ты можешь ехать домой, а я пойду на север. Искать. Может быть, мне всё-таки повезёт!

Он повернул ко мне упрямое, строгое лицо. Я молчал, и Энтони добавил:

— Тот, кто привёз сюда Святой Грааль, наверное, много раз в жизни мог отступить. Не ехать в Святую Землю. Не ехать к вам на Русь. Удрать из крепости до прихода врага. Он не отступил. И я не буду, потому что во мне есть его кровь. Я иду на её голос, — он сказал это безо всякой рисовки.

— Не знаю, как с кровью во мне, — ответил я, чувствуя, как тоска и дурное настроение расползаются по самым укромным чащобам леса, чтобы не показываться мне на глаза, — но я домой не поеду. Проверим ещё и это место — бог любит троицу!

— Со мной? — без удивления, благодарно спросил Энтони.

— С тобой, господин белый охотник. Жалованье отрабатывать.

— Тогда ищи место для ночлега, а то стемнеет — придётся под кустом спать.

Темнело в самом деле стремительно. Тем удивительней было, когда мы вышли вдруг на верх крутояра — а впереди и внизу, ещё совсем-совсем не в темноте, залитая солнцем, лежала деревенька. Не очень большая — одна улица, вдоль которой выстроились в художественном беспорядке дома, упиралась в пруд. Всё это окаймляли густющие сады и полоски огородов.

— Ну — это в самом деле ни в какие ворота, — сказал Энтони как-то обиженно. — Я понимаю — ручей! Чёрт с ним — болото! Но… но ДЕРЕВНЯ, которой нет на карте!!!

Он ещё что-то говорил, а я смотрел на деревню и чувствовал, как нериятный холодок крадётся на паучьих лапках под пропотевшей курткой.

Я, кажется, начинал понимать, что к чему.

— Эй… — Энтони вдруг поперхнулся и спросил тихонько, расширив глаза: — А где ЛЮДИ?…

— То-то и оно, — пробормотал я.

Заросшие огороды. Трава давно пробилась через укатанные когда-то колеи единственной дороги. Некоторые дома покосились, провалились крыши. Ни единого звука не доносилось снизу, из деревни. В лучах яркого заходящего солнца, тихая и спокойная, панорама, открывшаяся нам, приобрела особенно зловещий, мистический оттенок.

— Что это? — шепнул Энтони. — Что произошло, Эндрю? Откуда этот…ужас?

Вот оно, это слово. Энтони его сказал. УЖАС — то, что я испытал, только не мог определить для себя свои ощущения…

— Не бойся, не то, что показывают у вас в кино, — ответил я. — Не эпидемия и не жестокий правительственный эксперимент… Просто деревню выселили в начале восьмидесятых, как неперспективную. Людей — в город, а дома оставили тихо разваливаться…

Дома вдоль дороги. Блеск пруда. И всё это — залито солнечным светом. Тишина. Самое противоестественное — тишина там, где ДОЛЖНЫ жить люди, не знаешь, чем верить, ушам, или глазам! Наверное, так выглядит мёртвый город Припять и деревни чернобыльской зоны, о которых рассказывали по телевизору… Вдобавок ко всему мне вспомнился роман моего любимого Стивена Кинга — «Противостояние» — о вымершей от мутировавшего гриппа Америке.

Идти в деревню не хотелось.

Совсем.

Потому что было страшно.

— Скоро стемнеет, — Энтони посмотрел на небо, потом — на часы. — Девять.

Может… — он не договорил, но я-то понял, что англичанин хотел предложить заночевать в деревне.

Особой необходимости в этом не было — в конце концов, палатку можно было разбить прямо там, где мы стоим, на склоне. Но это значило — расписаться в собственном страхе. Чем дольше мы смотрели на пустынную, жуткую улицу, тем острее чусвствовали: нам надо переночевать именно там. Как раз из-за того, что страшно.

Энтони ещё раз посмотрел на часы — и зашагал по склону вниз, там ещё сохранились остатки тропки. Уже не звериной, а вполне человеческой, по которой, наверное, жители ходили в лес, когда… когда тут ещё были жители. Лет двадцать назад. Я оглянулся на лес, где уже совсем стемнело — и пошёл следом.

…На заброшенной улице было тихо, жарко и светло. Заросла дорога гораздо сильнее, чем казалось сверху — трава поднялась до колена, а на месте бывших колей — выше щиколотки. Тень от деревьев в заброшенных садат тут и там ложилась на дорогу — дома же скрывались в глубине этих садов и, если честно, я был рад этому: уж больно мрачными показались мне пустые, без стёкол, окна тех двух изб, которые выходили к самой дороге. Казалось, дома глядят нам вслед этими окнами. А ещё казалось, что за чёрными прямоугольниками, в брошенных комнатах, идёт какая-то своя — тихая и непонятная — жизнь. Неприятно было поворачиваться спиной к таким окнам. То ли они ждут, что вернутся люди… то ли уже давно перестали надеяться, а то и обозлились на своих исчезнувших хозяев. Я попытался заставить себя успокоиться, напомнил, что здешние хозяева никуда не исчезали — вывезли их и расселили по новым городским квартирам. Но успокоиться не получилось — из сада наискось слева вдруг метнулось что-то живое, мимо нас, через дорогу… Мы прыгнули в стороны, Энтони выхватил пистолет, я запутался в клапане отделения, где лежал обрез…

— Что это?! — вырвалось у меня. Энтони нервно рассмеялся, опуская руки с «вальтером»:

— Собака, — ответил он.

— Откуда здесь собака? — я всё-таки достал обрез. — Нет тут никаких собак…

— А кто же это тогда? — кивнул Энтони в небольшой проулок между двумя домами. Я посмотрел туда и признал:

— Собака…

Это в самом деле была собака — рослая, тощая, серо-жёлтая, неопределённо породы. Она стояла в проулке, около полуразвалившегося плетня из серых трухлявых жердей и смотрела на нас глазами, в которых не было ничего собачьего — глазами хищника, который видит перед собой двух хищников более сильных и соображает, куда бежать или как обороняться… Энтони посвистел. Пёс рыкнул, страшно приподнял верхнюю губу, обнажая клыки, начал отступать. Он был мельче моего Геббельса… но куда страшнее. Повторяю: Геббельс — большая СОБАКА, а перед нами с Энтони был дикий ЗВЕРЬ. Даже не одичавший, а именно дикий, никогда не видевший человека и не знавший, что должен ему быть другом. Потом пёс быстро метнулся в сад — прыжком на прямых лапах. Закачались лопухи и крапива… Я пытался рассмотреть, куда пёс побежал, но от этого занятия меня отвлёк крик Энтони:

— Обернись! Скорее!..

…Их было не меньше дюжины — одинаковых, тощих и больших, жёлто-серых копий только что виденного нами. Здешняя дикая порода, появившаяся сама собой за двадцать — или сколько там — лет скрещиванья, ничего не знающая о человеке, но по какой-то причине продолжающая считать брошенную деревню своим домом. А нас — чужаками, вторгшимися в этот дом.

Или просто — добычей.

До сих пор мне жутко думать, что эти собаки, похожие на больших фирсановских дворняг, хотели нас… съесть. И наверняка съели бы, окажись мы безоружными.

Бросившегося на меня пса Энтони убил почти в упор, с метра, не больше, попав ему в голову. Я не видел, что стало с подбитым — огромными прыжками на нас летели ещё два, выскочивших из сада за спинами, я выстрелил в них из обреза — патрон оказался с пулей, и один из псов на бегу осел на задние лапы и захрипел, подняв голову, но второй в два прыжка преодолел расстояние до меня и прыгнул, целясь в живот жуткой оскаленной пастью. Рядом ещё дважды треснули выстрелы «вальтера», но Энтони стрлял в кого-то другого, и я, не успев перезарядить обрез, успел зато закрыть им себя. Зубы пса сомкнулись на металле ствола — и меня бросило вперёд, на колени, с такой силой зверь рванул то, что попалось в пасть. К счастью — не моё тело…