Олег Верещагин – Скажи миру – «нет!» (страница 30)

– Я не о себе подумал, – скомканно сказал я. – Знаешь, Йенс, правда не о себе… Понимаешь, эти ребята и девчонки – они не просто мои друзья. Они… как бы сказать? Попробуй понять. У меня много… было много знакомых, мне даже казалось, что они – мои друзья. А потом я понял, им было все равно, какой я. Они мной вполне довольствовались, не пытались заставить меня быть лучше, чем я есть. А с этими, – я мотнул головой назад, – я ссорился и ссорюсь. Потому что им не все равно, какой я и что со мною. И мне не все равно… Не все равно, что с ними будет…

– Я понял, – тихо ответил Йенс. – Тогда учи их фехтовать.

Начинается плач гитары. Разбивается чаша утра. Начинается плач гитары. О, не жди от нее молчанья, не проси у нее молчанья! Неустанно гитара плачет, как вода по каналам – плачет, как ветра под снегами – плачет, — не моли ее о молчанье! – И тополя уходят, —

ответил я, улыбаясь,

– Но след их озерный светел. И тополя уходят, Но нам оставляют ветер. И ветер утихнет скоро, Обтянутый черным крепом, Но ветер оставит эхо, Плывущее вниз по рекам. А мир светлячков нахлынет — И прошлое в нем потонет, И крохотное сердечко Раскроется на ладони…

– Ты знаешь Гарсиа Лорку?! – обрадовался Йенс.

– Я вообще люблю стихи, – признался я.

Йенс поднялся и гибко потянулся:

– Пойду искупаюсь… Пошли?

– Я не умею плавать, – признался я.

Немец наставительно сказал:

– Учись… Эй, а хочешь, сейчас попробуем?

Я посмотрел на лежащую поперек Волги золотую дорожку.

– Пошли.

Что помню, то помню, хотя и не знаю, В чем суть всего, если только суть Не связана с необходимостью прошлое Сделать опять настоящим. Помню Желание войти в ночное озеро и выгребать К дальней луне. Помню белое пламя У темной норы перед тем, как взглянул В высокое небо, знойно дрожащее в мареве белизны. И еще иногда — на рассвете обычно — я вспоминаю крики в горах. Но все, что могу, – это быть очевидцем.

Костер еще не прогорел – угли давали самый хороший жар, пень не переставал постреливать струйками пламени, похожий на раскоряченного черного осьминога. И наши, и немцы спали вокруг костра кольцом, ногами к пеплу, закутавшись кто во что и прижавшись друг к другу.

– Часовых не поставили, – сказал я. Йенс не успел ответить, мы увидели Андрюшку Соколова, он сидел у деревьев подальше и коротко махнул рукой. Наверное, и немец-часовой тоже где-то был…

А в следующий миг в предрассветном сумраке, пропитанном плавающим туманом, я различил, что спят не все.

Танюшка сидела у костра, скрестив ноги и спрятав руки под мышками. На плечи у нее была накинута Сережкина куртка, а он сам спал под одной с Вадимом. Когда мы подошли, она только посмотрела из-под спутанных волос – и снова уставилась в угли.

Йенс молча обогнул костер и улегся где-то среди своих, я сразу перестал его различать, да и забыл о нем, если честно. От реки тянуло холодком. Я сел рядом с Танюшкой и молча начал разуваться.

– Поешь, – тихо сказала она, протягивая две палочки шашлыка, уже покрытого белесым жиром, а на них – тонкий ломоть лепешки. – Это немцы дали, из чего-то-там дикого. Почти как хлеб… Я рецепт постаралась запомнить… Ешь, ешь. Хорошо поговорили?

– Я потом расскажу всем, Тань, – пообещал я и занялся шашлыком.

Не люблю, когда на меня смотрят во время еды. Но Танька смотрела. И мне не было неприятно.

– Я очень за тебя испугалась, – сказала она. – Я так испугалась. Ты даже не представляешь, как я за тебя испугалась.

– Надо привыкать, Тань. – Я бросил одну палочку на угли, и жир на ней вспыхнул сине-рыжими язычками. – Тут по-другому не бывает. Я это до конца только вот сейчас понял, когда с Йенсом поговорил.

– Всю ночь протрепались, – укоризненно сказала она. – У тебя же есть часы, видел же, который час! – и вдруг она фыркнула, а потом засмеялась.

Я понял, что она вспомнила нашу первую встречу – в парке, год назад, когда мы с ребятами спросили у незнакомой девчонки, который час, а в ответ из кустов вымахнул здоровенный черный дог. И как мы спрашивали, можно ли нам теперь идти дальше…